Он нервно потер руки. Снова уставился в зеркало, чтобы посмотреть, как на нем выглядит новый галстук.
Прозвенел телефон, и он чуть было не запутался в собственных ногах, пытаясь поскорее подскочить к нему. Она не придет? Передумала? Он сразу понуро сник с печальной гримасой. Это была всего лишь Мейбл.
–Как там твой грипп? Я целый день о тебе думала, Митч. Я стянула немного ресторанного куриного бульона, который отпускают с долларовым спецпредложением, принесу его тебе в судке, лучше всего, когда валяешься без задних ног…
Он заерзал в агонии. Боже, из всех ночей только не в эту ночь!
– Я думал, у тебя по средам вечерняя смена, – неучтиво буркнул он.
–Я поменялась с одной из девушек, чтобы было время зайти и позаботиться о тебе.
–Нет, как-нибудь в другой раз, сегодня не могу с тобой увидеться…
На том конце провода началось сопение.
–Ну и тьфу на тебя! Еще пожалеешь!
Он бессердечно повесил трубку как раз в тот миг, когда предвкушаемый им деликатный стук потряс входную дверь.
Он открыл, и через нее вплыла Любовь, точно так, как он грезил в ожидании где-нибудь, когда-нибудь. Она была закутана в ту же бархатную накидку, в которой появилась в театре.
Он не знал, что сказать или предпринять; с Идеалом наедине он прежде не бывал.
–Без проблем нашли лестницу? Я… наверно, стоило спуститься и встретить вас на углу.
Он включил радио, но передавали спортивный репортаж, он сразу выключил его.
Из складок плаща она вынула бутылку. Но даже такой жест, который показался бы невыразимо вульгарным в исполнении любого другого человека, вроде Мейбл, у нее выглядел благородным и интригующим.
–Это для нас, – объявила она. – Арак, мой вклад в наш вечер. – Бутыль не открывали, фольга все еще покрывала горлышко, и ему пришлось вырвать пробку штопором.
Крепкий аперитив, но он помог увидеть мир в розовом свете. Напиток лишил его косноязычия, позволил говорить без труда и озвучивать то, что приходило в голову:
–Вы именно такая, как я мечтал, вы будто прямо явились из моих грез.
–По-настоящему мудрая женщина может быть всем для всех мужчин. Как хамелеон, она сменяет окраску под стать идеалу спутника. Дело женщины – понять, в чем заключается этот идеал. Картинки на стене явно свидетельствуют о том, что вы ищете в женщинах…
Он чуть не выронил стакан и уставился на нее широко распахнутыми глазами.
–Откуда вы знаете про картинки на стене? Вы уже бывали в этой комнате?
Она отпила немного, слегка кашлянула.
–Нет, – ответила она. – Но по пятнам легко распознать, что там висели картинки. А кто завешивает стены картинками, – романтик, который поэтизирует женщин.
–Ах, – выдохнул он и снова поднял стакан. Чувства его уже слегка притупились. Он был слишком счастлив, чтобы быть придирчивым. – Забавно…
–Что именно?
–Одним своим присутствием вы преображаете эту печальную комнатку в теплое, очаровательное место. С вами двадцати лет как не бывало, и чувствуешь себя – так, как я себя ощущал раньше, когда на побывке фланировал в каске по бульварам и за каждым углом можно было найти…
–Что?
–Сам не знаю, но что-то замечательное. Я так и не нашел это что-то, да это и не имело значения, ведь всегда есть следующий поворот. Важнее было само ощущение. От него каждый шаг отдавался музыкой. Я мечтал вернуть это чувство, но оно так и не вернулось ко мне. Должно быть, вы – волшебница.
–Черная или белая?
Он рассеянно улыбнулся. Видимо, не понял намека.
–Мне пора. – Она встала, подошла к комоду. – Выпьем напоследок. Думаю, нам должно хватить еще по одной. – Она подняла бутылку, оценила ее содержимое на свет. Они использовали верх комода в качестве сервировочного столика. Она наполнила стаканы, затем выдержала паузу, дав им постоять мгновение на достаточном расстоянии друг от друга. – Надо бы привести себя в порядок – перед тем, как покинуть вас, – бросила она с улыбкой через плечо.
В ее руке блеснула металлическая емкость с пудрой. Она склонилась к зеркалу над комодом. Cовершила череду мелких возбужденных движений, в которых читалось больше воли, чем действия, поскольку значительная их часть происходила без соприкосновения с носом. В действительности она пудрила воздух между носом и зеркалом.
Он сидел, улыбаясь ей через мутную благожелательность.
Носик ее не стал заметно белее – однако, возможно, в том и заключалось искусство его припудривания так, чтобы это не было заметно. Пара белых крупиц упала на темную деревянную поверхность комода. Олицетворением опрятности она склонилась к ним. Выдох – и частички улетели в забвение.
Она взяла стаканы и вернулась к нему.
Он глядел на нее снизу вверх с почти собачьей преданностью.
–Не верю, что это происходит со мной. Что вы здесь. Что вы склоняетесь надо мной, передаете мне стакан. Что ваше дыхание треплет мне волосы. Что в воздухе, словно от одной-единственной гвоздички в комнате, распространяется сладкий аромат…
Он отставил стакан, и она последовала его примеру, будто вынужденно поддерживая его.
–Когда вы скроетесь за дверью, я пойму, что все это мне померещилось. Буду грезить о вас в ночи, а к утру уже не смогу определить, что было во сне, а что – наяву. Уже не знаю.
–Пейте. – И добавила, когда он потянулся не за тем стаканом: – Нет, вот он ваш, вон там. Уже забыли? – сказала она с неожиданной резкостью.
–За что пьем?
–За мечты. Пускай они длятся вечно.
Он поднял стакан.
–За мечты.
Она уставилась на стакан, когда он отставил его полупустым.
–Мы не в первый раз встречаемся, – задумчиво сказала она.
–Нет, прошлой ночью в театре…
–Я не о том. Ты видел меня до этого один раз. На ступенях церкви. Помнишь?
–На ступенях церкви? – Его голова глупо свесилась; не без усилия он ее выпрямил. – Что вы там делали?
–Выходила замуж. Теперь вспомнил?
Рассеянно, осмысляя ее слова, он осушил стакан.
–Я участвовал в свадьбе?
–Да, поучаствовал – даже очень, – отрывисто произнесла она, щелчком включая миниатюрный радиоприемник. – Теперь нам весьма кстати будет музыка.
Гортанный, злобный звук тромбона прорычал в воздухе вокруг них. Она начала вертеться вокруг него, кружась все быстрее и быстрее, юбка развевалась вокруг ее коленей.
Больше ничья любимая,
И как-то это неправильно…
Он прижал руку ко лбу.
–Плохо вас вижу: что происходит – свет меркнет?
Все быстрее и быстрее закручивался одиночный танец, танец торжества