Итак, остановка автобуса потеряна навсегда. Теперь ему придется каждый день остерегаться и по пути на работу, и возвращаясь домой. Оставался другой автобусный маршрут, проходивший по соседней улице. Значит, утром и вечером придется пройти пешком лишний квартал.
Он вернулся в здание и вышел через другие двери. Всю дорогу до новой остановки больше смотрел назад, чем вперед. Каждый серый костюм казался врагом, пока в поле зрения не возник розовый овал – знак автобусной остановки.
Дома, черпая фальшивую отвагу в безопасности собственных стен, он подумал: «Почему бы мне не подойти к нему в следующий раз и не потребовать объяснений? Почему я убегаю, если не знаю, от чего? Возможно, он всего лишь обознался. Почему бы мне, когда я снова его увижу, не набраться храбрости на достаточно долгий срок, чтобы все выяснить?»
Но он знал, что в следующий раз так не поступит. И действительно, не поступил.
Темп погони ускорялся. Радиус окружавших Таунсенда колец неумолимо сужался.
На этот раз мужчина с агатовыми глазами разыскал само здание и вошел в него. Вновь Таунсенд едва не столкнулся с ним лицом к лицу. Тот факт, что близкой встречи удалось избежать в последнюю секунду второй раз подряд, нарушал все законы вероятности.
Добравшись утром до места назначения, Таунсенд обнаружил, что ему нужны сигареты, и зашел в дешевую аптеку в своем офисном здании, чтобы их купить. Пока кассир отсчитывал сдачу, Таунсенд бросил рассеянный взгляд в витрину, за которой виднелся вестибюль.
И увидел знакомые агатовые глаза под полями серой шляпы. Мужчина, с которым Таунсенд впервые столкнулся три дня назад, разговаривал с лифтером, и стояли они в считаных шагах от аптечной витрины.
Лифтер кивал, сосредоточенно поджав губу. Пантомима была настолько явной, что Таунсенду казалось, будто он на самом деле слышит их разговор. «Да, я видел похожего мужчину на протяжении последних нескольких дней, он входил и выходил. Наверное, работает где-то в этом здании». Таунсенд вернулся в контору всего неделю назад и не успел познакомиться с лифтером.
Мужчина с агатовыми глазами прищурился с мрачно-расчетливым видом. Он что-то спросил, едва шевеля губами.
Лифтер сокрушенно покачал головой и махнул рукой в сторону нескончаемого людского потока, что струился мимо. Беспомощно пожал плечами. Жест был очень красноречивый: «Столько народу. Невозможно уследить за каждым. Сами понимаете».
Тут голос из-за прилавка вывел Таунсенда из затянувшегося оцепенения.
–Хотите что-нибудь из этой подборки? На нее сегодня скидка.
Таунсенд повернулся, быстро направился к выходу и выскочил из аптеки.
Он пулей вылетел на улицу, затравленно озираясь. Сероглазый незнакомец не глядел ему вслед из-за угла. Исчез из вида. У него получилось. Но понятно, что с работой можно попрощаться.
Он пошел дальше, спасаясь бегством от неизвестности.
Можно было просто сказать себе: «Посмотри правде в глаза! Узнай, в чем дело, раз и навсегда! По крайней мере, убедись, что есть что-то, чего следует избегать, прежде чем начнешь избегать».
Но он не мог. Это было все равно что вслепую прыгнуть с огромной высоты. Можно приземлиться удачно, а можно и нет; единственное, в чем нет сомнений, – туда, откуда спрыгнул, ты уже не вернешься. Столкнувшись с преследователем лицом к лицу, Таунсенд попрощается со свободой выбора. Чего бы ни хотел этот незнакомец, ему никогда больше не скрыться, если он продолжит быть в пределах досягаемости. В мужчине с агатовыми глазами ощущалось смертоносное упорство; удар по вагонному стеклу рукояткой пистолета доказывал его. Преследование не было чем-то случайным, небрежным. Это была настоящая охота на человека.
Приближаясь к остановке, с которой можно было уехать домой, Таунсенд с нарастающим беспокойством думал о Вирджинии. Стоит ли сказать ей, что он увольняется?
Почему бы не подождать? Зачем давать ей еще один повод для беспокойства? Она и так настрадалась. Он найдет другую работу – тогда не придется вдаваться в истинные причины, по которым сознательно отказался от этой. Он даже может попробовать внушить ей, что новая работа гораздо выгоднее. В любом случае, не обязательно рассказывать обо всем сразу. Он мог проводить дни вне дома, убивая время на скамейке в каком-нибудь парке.
Так Фрэнк и поступил: устроился на скамейке рядом с извилистой дорожкой, окруженный молодой весенней травой, испещренной солнечными бликами, и умиротворение окружающей обстановки делало все возможное, чтобы завладеть им, но тревога, словно тяжкие оковы на руках и ногах, а также непреходящее напряжение не давали им ни единого шанса. Он сидел на самом краешке, время от времени обдувая ладони, словно пытаясь согреть их, но по большей части тупо уставившись в землю перед собой. Стрелки часов над головой еле-еле ползли по кругу.
Но у проблемы не было ни ответа, ни облегчения. «Этот человек – из того времени. Так должно быть, другого объяснения нет. Он не обознался. Он действительно знает меня. Но я его не знаю. Он – человек из трех лет, которые я забыл». И Таунсенд знал, что именно этого он по-настоящему боялся. Этой ауры неизвестности. Он был не большим трусом, чем все остальные; на самом деле он не боялся незнакомца как такового – он бы давно бросил ему вызов, окажись дело только в этом. Он был трусом не в физическом, а в ментальном смысле.
Мужчина с агатовыми глазами вышел из тени, но тень последовала за ним. Неизвестность была его оружием. В том, как он преследовал жертву, чувствовалась ужасающая безжалостность. Таунсенд не смог заставить себя принять вызов. Он только что пережил глубокое психическое потрясение – и еще не успел оправиться от него. Вероятно, он не исцелится по-настоящему и спустя долгие годы.
Новое испытание духа было для Фрэнка Таунсенда непозволительным в такой момент. Он нуждался в покое и безопасности. Его душе, разорванной в клочья, требовалось время, чтобы снова обрести целостность. Она была по-прежнему издерганной, ранимой, ей требовался шанс прийти в себя.
Никто не заметил, как Таунсенд весь день просидел на скамейке в парке. Тихий силуэт, отчаянно пытающийся проникнуть за скрывающий прошлое занавес.
Миновали часы. Дети поспешили к выходу из парка.
Время от времени тем же путем следовали няни, катящие своих подопечных домой. Птицы, казалось, тоже улетели или перестали петь. Солнечный свет вокруг