— Он жив. Беверлей сотворил чудо.
Давыдов кивнул, став вмиг серьезным.
Элен снова поймала мой взгляд.
— Я рада, что вы живы.
— Я тоже рад твоему… вашему приезду, — выдавил я.
Она помедлила, словно чего-то ждала. Но я молчал. Не здесь, я не из тех, кто показывает свои эмоции на всеобщее обозрение.
Глаза потемнели.
— Мне пора.
Татьяна уже распорядилась: в карету передали кувшин с горячим напитком и завернутые в полотенце пироги. Слуги засуетились. Татьяна подошла к Прошке и потянула за ручку его бесценный ящик.
— Тяжелый?
— Я сам, сударыня.
— Конечно, сам. Но сперва — за стол. А после покажешь Григорию Пантелеевичу свои сокровища.
Прошка возмущенно глянул на меня, дескать, какая еда, меня работать вызвали, дабы мастеру помочь? Я был занят тем, что пытался понять что происходит с Элен, поэтому только буркнул:
— Иди. У голодного мастера рука дрожит, а нам нужна точность.
— Да я не хочу… — живот пацана издал предательское урчание.
Татьяна спрятала улыбку, опустив глаза.
— Вот и проверим.
Когда Прошка, покраснев, поплелся за ней, я перевел взгляд на Элен.
Она уже скрылась в экипаже. Перед тем как закрылась дверца, она бросила на меня последний взгляд.
— Берегите себя.
— Постараюсь.
Она лишь качнула говолой. Не поверила.
Карета тронулась, исчезая за воротами. Я остался на пустом дворе с письмами Толстого в руках.
Прошка на пороге послушно снимал шапку, внимая тихим наставлениям Татьяны.
Давыдова устроили в горнице, поближе к пышущей жаром печи. Несмотря на бодрый вид, лицо Дениса Васильевича, протрусившего по российским трактам, выдавало крайнюю степень изнеможения. Грея ладони о чашку, он ел неспешно и сосредоточенно. На вопросы Якунчикова отвечал лаконично, сохраняя вежливую дистанцию.
Прошку Татьяна деликатно отсадила в сторону, выставив перед ним миску дымящихся щей и добрый ломоть хлеба. Мальчишка дергался, бросая красноречивые взгляды то на меня, то на заветный ящик. Его буквально распирало от желания немедленно вскрыть замки и похвастаться привезенным добром. Едва заметным жестом я приказал ему сидеть на месте. Прошка надулся, взял ложку. Умница, знает, что для ученика слово мастера — закон. Растет мальчишка.
Я устроившись у печи раскрыл письма Толстого — по яростному нажиму казалось, что бумагу кромсали саблей. Федор Иванович не стеснялся в выражениях. Под раздачу попали все: и Москва, и дороги, и нерасторопная охрана, и коновалы-лекари и, разумеется, моя личная манера влипать в кровавые неприятности. Отдельный абзац, обильно приправленный желчью, предназначался тем, кто позволил Ивану принять удар в одиночку.
Для Толстого Ивана был живым вложением человеческого капитала, если можно так выразиться, и ранение охранника воспринял как личную оплеуху. Я пробежал глазами текст, решив запомнить наиболее забористые обороты.
— Федор Иванович просил передать, — голос Давыдова отвлек от писем, — что Ивану обеспечат лучший уход. Люди, деньги, лучшие врачи и караул. Если потребуется перевозка — организуем в лучшем виде.
— Беверлей запретил перемещения, — напомнил я.
— Значит, сделаем крепость из того места, где он лежит.
Я уже собирался расспросить о других новостях, когда из коридора донеслись возмущенные возгласы Лодыгина. Александр Михайлович в очередной раз пытался доказать домочадцам Якунчикова, что врачебные запреты писаны для простых смертных, но не для него.
Дверь распахнулась. В горницу ввалился Лодыгин с таким видом, будто он самолично выиграл небольшое сражение. Плечо стягивала повязка, сюртук висел на одном плече, лицо осунулось. В здоровой руке он победно сжимал стакан, от которого за версту разило явно не колодезной водой.
Лекарь запретил ему пить, вставать, волноваться. Лодыгин, судя по всему, решил пойти по списку от обратного, дабы не прослыть покорным пациентом.
— Барон, — он уставился на меня, — я уж грешным делом подумал, вы предпочли забыть о нашем деле.
Чего? Сдурел болезный?
Прошка уставился на него с ложкой во рту. От Лодыгина исходила такая волна бестолковой энергии, что у меня аж зубы начинали ныть.
— Александр Михайлович, надеюсь манеры вы по пути не потеряли.
Я жестом показал на Давыдова:
— Позвольте представить. Денис Васильевич Давыдов. Александр Михайлович Лодыгин.
При обмене поклонами Лодыгин подобрался. Давыдов мерил юнца оценивающим взглядом. Обычно так смотрит мастер на сырье пытаясь найти скрытые дефекты.
— Граф Толстой упоминал о вас, Александр Михайлович, — обронил Денис Васильевич.
— Вряд ли в лестных тонах, — не растерялся Лодыгин.
— Он был краток, да. Оно и понятно, ведь вы сами вымочили свою репутацию, когда затеяли дуэль при таких… неоднозначных обстоятельствах.
Лодыгин вскинул подбородок:
— Я действовал согласно правилам чести.
— Ну да, ну да. Честь без рассудка, — Давыдов окинул взглядом его повязку и стакан, — ведет в могилу.
— Я не мальчик, чтобы читать мне нотации!
Давыдов технично погасил искру, не дав ей разгореться. Он говорил как старший по званию с нерадивым кадетом.
— В каком полку состоите?
— Пока ни в каком.
— Лошадь?
— Э… Хм… Держусь.
— Пистолет?
— Стреляю без промаха.
— Сабля?
Лодыгин наклонил голову, будто спрашивая: «Что происходит?»
— Учился у лучших.
— А приказ исполните? Даже если он вам не по нутру?
Хорош Давыдов. Вопрос был коварным, ведь по сути вся спесь Лодыгина разбилась об это простое «умеете ли вы подчиняться».
— Если приказ не бесчестен… — наконец выдавил он.
— Значит, пока не умеете, — Давыдов будто сделал пометку в уме.
Я не вмешивался. В этой экзекуции был смысл, как мне кажется. Давыдов будто прощупывал «материал». Похоже на случай, когда в камне скрыто избыточное внутреннее напряжение.
В горницу вошла Татьяна Лукьяновна с горячим сбитнем. Заметив стакан в руке Лодыгина, она нахмурилась. На ее лицо отобразилось усталое сочувствие хозяйки к гостю, который упорно вредит сам себе. Александр Михайлович под этим взглядом внезапно смутился и поставил стакан на стол.
Прошка, тем временем, закончил есть. Татьяна повернулась к нему:
— Наелся? Пойдем, покажешь свой ящик. Уберем его в сухое место.
— Там инструмент! — Прошка включил «мастера». — К печке нельзя, пересохнет. И в сырость нельзя.
— Выберешь место сам, — улыбнулась она. — Я прослежу, чтобы никто не трогал.
Пацан посмотрел на нее с обожанием. Татьяна выдала ему то, в чем он нуждался — признание его статуса. Лодыгин наблюдал за этой сценой с недоумением. В его мире иерархия строилась на чинах, в доме Якунчикова этого не было.
— Вы дрались плечом к плечу с бароном? — Давыдов вернул внимание Лодыгина к себе.
— Да.
— Почему? Могли бы отступить и оставить его.
— Я не бегаю от драки.
— Иногда отход — это маневр.
Лодигин снова заводился.
— Я не трус.
Давыдов хмыкнул. Я, кажется, начал догадываться о том, чего хочет Давыдов и решил подбросить дров в огонь:
— Денис Васильевич, этот герой