Позади вырос Кулибин. И как он умудрился подкрасться на своей коляске? Или это я так увлекся?
Старик изучил чертеж рукояти и коротко бросил:
— Не себе делаешь.
Я промолчал. Подвинув лист к себе, Кулибин взял ручку и добавил у пятки небольшой боковой крюк.
— Для экипажа пригодится. За ступень цеплять, чтобы одной рукой подтягиваться легче было.
Я присмотрелся — дельное замечание. Ивану действительно понадобится возможность зацепиться за край, чтобы нога не соскользнула на подъеме. Крюк можно было вписать в геометрию пятки так, что со стороны он казался бы просто утолщением.
— Годится, — подтвердил я.
— Только не вздумай украшать рукоять, — буркнул Кулибин, возвращая ручку. — Такую он в руки не возьмет.
Я с ним был согласен. Дай Ивану трость с серебром и камнями, он примет ее с таким лицом, что всем станет неловко.
— Оставим ее простой, — согласился я. — Разве что малую метку поставлю под ладонью.
Кулибин лишь недовольно поморщился, считая это лишним, но без личного клейма я обойтись не мог. Маленькая саламандра на внутренней стороне — если Иван её и заметит, то не сразу.
Наверное, все же нужна банальность, спрятать внутри трости клинок, эдакое короткое жало. Оно должно выниматься простым поворотом и резким рывком, при этом сама трость должна оставаться в руке как точка опоры. Ивану нужна возможность защищаться, не теряя равновесия. Бронзовая втулка внутри стержня примет трение на себя.
Мирон оторвался от моей полуразобранной трости:
— Это тоже к машине?
— Для человека, Мирон. Хотя я его раньше считал машиной.
Кулибин крякнул. Мальчишка понимающе махнул головой и больше не лез с расспросами.
Сумерки за окном сгустились. На моем столе лежали два начала: разобранный, сочащийся водой узел для будущего оружия и чертеж трости для человека, закрывшего меня собой.
С редуктором всё было просто, нужен Прошка и мои инструменты. С тростью приходилось думать со стороны Ивана, с учетом его интересов. Завтра начну поиск дерева, подгонки втулки и работы со сталью. Трость будет делаться строго под тяжелую Иванову ладонь.
На улице послышался шум. Я выглянул на улицу. Кажется, Прошка приехал.
Да твою ж…
Глава 13
У ворот стоял чужой дорожный экипаж. Снег плотной коркой облепил колеса, лошади с шумом выталкивали пар из ноздрей, а кучер застыл на облучке.
Возле кареты, энергично стряхивая снег с рукава, распоряжался Денис Васильевич. Даже дорожная слякоть не могла приглушить его гусарскую искру. Давыдов в своем репертуаре.
Толстой прислал гусара. Я невольно помянул графа крепким словом. Впрочем, зная его нрав, иного ожидать не стоило. Ранение Ивана Толстой наверняка воспринял как личное оскорбление, эдакую пощечину его авторитету и его людям.
Дверца экипажа распахнулась шире, и на снег кубарем вылетел Прошка.
Мальчишка выглядел так, будто его протащили через всю Россию: шапка набекрень, щеки пунцовые. В руках он судорожно сжимал тяжелый ящик, словно там лежали чертежи по спасению империи. Заметив меня, он оцепенел на мгновение, а потом его лицо аж засияло.
Рванул он прежде, чем я успел сделать пару шагов навстречу. Забыв о приличиях и тяжести ноши, Прошка летел через двор.
— Григорий Пантелеевич!
Он едва не снес меня своим сундуком. Ящик в последний момент едва не прилетел мне в раненую ногу — пацан спохватился, нелепо дернулся и остановился, выбирая между желанием обнять меня или бросится в ноги с облегченным ревом.
Я сам сгреб его за плечо.
— Да живой я, дурень. Видишь?
Прошка на секунду уткнулся лбом мне в грудь. Сейчас он снова напоминал того затравленного дворового мальчонку, каким он был в первую нашу встречу.
— Я думал… — выдавил он и тут же замолк.
— Посмотри-ка, вымахал-то как…
Судорожно втянув холодный воздух, он отстранился и размашисто вытер лицо рукавом, спешно напуская на себя деловой вид.
— Варвара Павловна всё собрала. Малые сверла я сам доложил. И притиры. И ваши тонкие шаблоны, и винты из малого ящика… Еще велела передать: если вы снова попадете в передрягу, она сама приедет и устроит вам разнос.
— Узнаю ее почерк.
— Она очень сердилась, — серьезно добавил Прошка.
Я не сдержал усмешки.
Боковым зрением я заметил движение. Пару секунд я не верил своим глазам, пока не повернул голову, заставляя разум зафиксировать чудный образ.
Из экипажа вышла Элен.
Мир вокруг будто сузился, передо мной стояла женщина в темном дорожном плаще с меховой оторочкой.
Заметив меня, она сделала порывистый шаг, потом еще один. Ее взгляд ощупал мою ногу, задержался на трости, и наконец остановился на моем лице. Столько накопленного за версты пути страха плескалось на ее лице, что я растерялся.
— Григорий… — голос ее почти сорвался.
Я подбирал слова, от «Рад видеть», до «вы зря беспокоились», но ничего не мог вымолвить. Уж очень неожиданным стал ее приезд.
Элен подошла, ее ладонь на мгновение осторожно коснулась моего рукава.
— Мне сказали, вы ранены.
— Пустяки.
— Вы не исправимы.
— Заживает как на собаке, правда.
Она выдохнула. Попытка улыбки вышла бледной, пальцы всё еще продолжали сжимать ткань моего сюртука.
За ее спиной Давыдов командовал разгрузкой веще, Прошка наблюдал за нами со странным выражением лица.
И тут на крыльцо вышла Татьяна.
Накинутая на плечи шаль, убранные волосы, образцовая хозяйка. Только взгляд выдал ее работу, она разом зафиксировала мою руку, пальцы Элен на моем рукаве, присутствие Давыдова и дорожную карету.
Спустившись на пару ступеней, Татьяна обозначила легкий поклон.
— Добро пожаловать. Мороз сегодня крепкий, гостям нужно согреться. Прошу в дом.
Мягкий голос без властности, зато все присутствующие невольно обернулись. Купеческая дочь принимала титулованных гостей с достоинством.
Элен обернулась.
Женщины мерили друг друга взглядами, проводя невидимую инспекцию.
— Благодарю вас, — ответила Элен. — Но я не задержусь.
— Позвольте хотя бы подать горячего в дорогу, — ответила Татьяна. — Уезжать из моего дома голодным и замерзшим не дóлжно.
Сказано было так, что возражение выглядело бы грубостью, поэтому Элен чуть склонила голову:
— Вы очень добры.
Я стоял между ними, ощущая себя последним идиотом. Какая-то Санта-Барбара, в самом деле. Они бы тут еще гладиаторские бои устроили
Давыдов подошел ко мне, протягивая пачку писем.
— Григорий Пантелеич, — он крепко пожал мне руку. — Тут от Федора Ивановича. И