Вдовствующая императрица была хитра, ее проницательность делала ее опасной.
Еще и кандидаток наверняка назначила. Обедневший старый род, либо тихая девица из придворных. А возможно дочь генерала. Любой вариант бесил. Меня собирались вписать в рамку. Барон Саламандра должен стать предсказуемым элементом системы. Если нельзя войти в мастерскую через парадную, они войдут в мой быт через спальню.
Тьфу!
Я криво усмехнулся, глядя в окно на проплывающие тени домов. Радости в этой догадке не было. Еще и Элен «дровишек» подбросила.
Татьяна… Дочь Якунчикова была хороша, да. Купеческая порода, хозяйская рука. Я видел, как она содержит дом одним взглядом усмиряя челядь. Прошка у нее ходит по струнке, на Ивана она смотрит без жалости, зато с вниманием, которое он заслуживает. Все эти логические доводы в пользу такого брака были существенны.
Но почему-то вместо выгоды я вспоминал, как звучал ее голос в передней и как она опускала глаза, когда мой взгляд задерживался на ней. Мысль о тайном венчании, поданная Элен упорно не желала исчезать. Да чушь же. Тем более, по ней видно, что она равнодушна ко мне. Ни разу не была замечена в лишнем взгляде.
Поэтому брак с ней был авантюрой, при этом несправедливой по отношению к самой Татьяне. Она заслуживала быть личностью, а не щитом от императорских амбиций.
Экипаж тряхнуло на выбоине. Трость соскользнула, набалдашник больно ткнул в бедро, и я почти обрадовался этой резкой вспышке. Боль не заигрывает и не дает советов.
Переведя дыхание, я заставил себя вернуться к Лодыгину. С ним ситуация выглядела совсем скверно. Еще до откровений Элен было ясно:, что парня использовали «втемную». Не сам он выдумал эту дуэль. Его аккуратно подтолкнули, нашептали про оскорбленную честь и прекрасную даму. Таким юнцам достаточно предложить красивую роль, и они сами бросятся в пекло.
Она помогла ему решиться. Хотелось ненавидеть ее за это, но не получалось. Ведь в ее грязной игре была идея о моем спасении. Она поставила на кон жизнь Лодыгина и мою собственную ради тактической выгоды. Случай на дуэли — это слепой судья, ему плевать, кто умнее. Но в этом жесте была кровавая, циничная, искренняя забота человека, привыкшего достигать цели любой ценой.
Я не знал, как на это реагировать.
Фигнер чуть повернул голову, выходя из оцепенения.
— Граф к вам подходил, — произнес он, нарушив тишину.
— Да, приглашал на беседу, — задумчиво ответил я.
— Приглашал на беседу?
— Завтра после полудня, — коротко ответил я. — Придется ехать.
Фигнер снова уставился в окно.
— К утру составлю маршрут. И определим сопровождение.
— Опасаетесь за мою шею?
— Риск велик.
Не думаю, что риск есть, ведь в доме Ростопчина меня не будут душить в подвале. Но в своем доме хозяин всегда доминирует: его мебель, его слуги, его правила. Даже чай там служит оружием.
Экипаж наконец въехал во двор Якунчикова.
Ворота открылись после короткой перепалки кучера со стражей. Глядя на знакомые контуры строений, я ощутил странное облегчение. Этот дом за последние два месяца пропитался моим присутствием: здесь лежали мои чертежи, здесь зализывали раны мои люди, здесь же рождались мои тревоги. Место не было мне чужим. При этом, гостеприимство купца поражало. Малейшая попытка намека на то, что я съеду и сниму дом встречалась неподдельной обидой с его стороны. Я же хотел дождаться выздоровления Ивана. Беверлей сказал, что через пару недель отпустит его в мое расположение, а пока ему нужен присмотр.
Давыдов уже стоял у крыльца.
— Наконец добрались, — буркнул он.
— Ростопчин звал на завтра, — огорошил его Фигнер.
Денис негромко выругался и отвернулся к лошадям.
— Начали с бабьих записок, кончили графским приемом. Дрянное предчувствие.
— Солидарен с вами, Денис Васильевич, — покосившись на меня, произнес Фигнер.
Давыдов посмотрел на него.
— Людей возьмем больше, но в глаза лезть не будем. У графа лишние сапоги у порога быстро заметят.
Они понимали друг друга с полуслова. Один контролировал пространство, другой — тактику. Оба знали, что завтрашний бой будет за позицию. Главное, не пропустить момент, когда тебя начнут «двигать» на политической доске.
Я поднялся в дом. В коридорах царила особая, «слоистая» тишина, присущая купеческим домам, где-то на периферии слышался шепот прислуги, плеск воды и скрип половиц. Здесь всегда кто-то бодрствовал.
Я подсознательно искал взглядом Татьяну Лукьяновну, но лестница была пуста. Не знаю почему. Это все Элен голову запудрила.
В своей комнате, избавившись от плаща и перчаток, я долго стоял напротив окна. Сон не шел, в голове было тесно от мыслей, на губах еще горел поцелуй.
Внизу, в сарае, покоилась «Аврора». Я прикрыл глаза, рисуя ее в своем воображении. Насос на задней площадке казался органичной частью машины. Редуктор, баллоны, кожаные прокладки. Месяцы труда ушли на то, чтобы заставить железо работать как надо. Насос качает, винтовка бьет в цель, Прошка фиксирует данные. Там, в металле, был порядок.
А здесь, вокруг — хаос.
Императрица с ее матримониальными планами. Элен с ее «идеями» о кандидатах на женитьбу. Татьяна, ставшая константой в моих уравнениях. И Ростопчин еще. С ним вообще ничего не понятно. Может хочет свою родню мне сосватать? Да нет, чушь. Я уже везде невест буду видеть. Ох уж эта Элен, вспудрила же мозги, ведьма.
Я оперся на подоконник. Завтра предстояла встреча с человеком, который опаснее грабителей. Тать хотя бы показывает нож, Ростопчин же заговорит тебя так, что ты сам подставишь горло под невидимое лезвие.
На следующий день, ближе к полудню у крыльца стоял закрытый экипаж. Уходящая зима не баловала теплой погодой, но утро выдалось ясным, свет, отражаясь от наста, слепил глаза. В таком освещении Москва выглядела обманчиво строгой.
В передней я застегивал перчатку, вполуха слушая приглушенные голоса за дверью. Визит к Ростопчину не вызывал энтузиазма. Страха я не испытывал — во всяком случае, в привычном его смысле. Но нервишки шалили, да, этого не отнять.
Фигнер вошел без стука.
— Мы готовы, — доложил он. — Поедем кружным путем. Обратную дорогу выберем по обстоятельствам.
— Сколько наших?
— Двое впереди, пара в арьергарде. Возле графского дома лишнюю охрану показывать не будем.
— Разумно.
В принципе, логично, избыток вооруженных людей у подъезда Ростопчина выглядел бы открытым вызовом, либо как признанием собственного мандража. Ни то, ни другое в мои планы не входило.
Давыдов, стоя у окна, буравил сугробы подозрительным