За проверенным лекарем, пользовавшим купеческую семью и работников, отправили отдельную повозку. В отличие от казенных костоправов, этот нес личную ответственность перед хозяином. Юркого мальчишку послали на почтовую станцию дождаться ответа от Беверлея. Отдельный человек ушел на поиски юсуповского приказчика, используя связи на черных ходах московских рынков. Коммерсанты прекрасно знали, где ночуют управляющие знати.
Привалившись к столу с промокшей повязкой на бедре, я впервые за ночь слушал четкие распоряжения вместо жалких отговорок. Якунчиков сыпал приказами: кого поднимать, куда скакать и какие тюки грузить. Настоящая власть выглядела именно так.
Заслышав скрип первых саней, я пытался встать:
— Я поеду с ними.
Пробитая нога высказала свое мнение на этот счет. Пол ушел из-под ног, стены закружились, я чудом удержался за край стола.
Расправляя на столе холстину, Татьяна хмуро заявила:
— Вы не доедете. А если и повезет, обратно вас доставят на соседних носилках.
Крайне паршивое чувство, когда тебя припирают к стенке логикой. Особенно когда это делает спасенная утром барышня.
Прислонившийся к стене Лодыгин хрипло вставил:
— Барон, поимейте совесть. Я вытаскивал вас из-под ножей не для того, чтобы вы благополучно свернули себе шею в экипаже.
Мой ответ прервал появившийся в дверях мужичок с потрепанным саквояжем и заспанной физиономией. Одного взгляда на руки доктора хватило, чтобы успокоиться. Пальцы опытного хирурга всегда выдают многолетнюю практику и отсутствие мандража.
Взялись за мое бедро. Стянув повязку, эскулап оттянул кожу, чтобы разглядеть рану. Вспышка агонии превратила меня в оголенный комок нервов, готовый выть на луну. Ощупав мышцу, доктор констатировал целостность кости и сосудов, предписав тугую перевязку и полный покой. В противном случае гарантировал скорое путешествие на тот свет. Я помог служанке промыть свою рану, обильно полил спиртом рану под озадаченный взгляд доктора. Купеческая дочь вежливо отвернулась на время экзекуции. Мне дали сменную одежду.
Плечо Лодыгинаа потребовало больших усилий. Широкая, рваная рана обильно кровила. Его обрадовали тем, что рука останется рабочей. Правда добавили, при условии, что молодой господин не вздумает завтра же махать саблей.
— Метко стрелять смогу? — первым делом поинтересовался Лодыгин.
Лекарь смерил его презрительным взглядом:
— Если продолжите дергаться, для начала придется заново учиться попадать ложкой в рот.
Добивать мальчишку сарказмом я не стал, силы иссякли. Татьяну, убедившись, что все хорошо, удалилась. Я невольно залюбовался ее походкой, благо никто не заметил.
За окном скрипнули полозья, унося первых людей Якунчикова. Прикрыв глаза, я слушал затихающий звон бубенцов.
Первый посыльный вернулся в тот момент, когда доктор закончил осмотр недобретера и вновь склонился над моим бедром. Медицинских осложнений не наблюдалось, эскулапу просто не понравилось выражение моего лица. Нам прописали покой и доктор ушел.
Через час в комнату ввалился посыльный Якунчикова.
Иван был жив. Разумеется, парня еще не вытащили с того света и не поставили на ноги. Однако то, что он жив уже радовало.
Дальнейшие новости были не столь приятными. Купеческие молодцы подоспели вовремя. Мой человек оставался в выделенной малой палате. Сидельцы Якунчикова заняли оборону у дверей, пресекая любые поползновения на покой Вани.
Однако вокруг него уже началось какое-то движение.
Один незнакомец настойчиво выспрашивал сиделок о «раненом из переулка». Другой пытался выведать у сторожа судьбу нового пациента. Третий интересовался приметами барина, доставившего пациента. Никто из визитеров не назвался родственником или поручителем, для простого любопытства расспросы велись чересчур целенаправленно.
Накатывающая дремота улетучилась.
— Надо усилить охрану, — пробубнил я.
Лукьян Прохорович уже разворачивался к своим людям. Лишние пояснения ему не требовались.
— И еще, — бросил я в спину посыльному. — Доктор Беверлей. Как только он переступит порог, немедленно проводить к Ивану.
Гонец кивнул и купец дал ему дополнительные указания.
Присутствие Лодыгина начало раздражать всерьез. Бледный мальчишка с перевязанным плечом продолжал упрямо вставлять свои пять копеек в каждый разговор. Непрерывное бормотание о поруганной чести, грядущей дуэли и правилах приличного общества просто мешало думать.
Очередной пассаж о светских приличиях переполнил чашу терпения. Обернувшись к хозяину дома, я процедил:
— Лукьян Прохорович, организуйте Александру Михайловичу отдельную комнату, пожалуйста. Теплую, с дежурным лекарем и надежным человеком у дверей.
Юноша вскинулся, но купец уже вежливо расписывал уют комнаты, в корой дворянин смог бы отдохнуть.
«Выдворение» заняло некоторое время. Лодыгин продолжал сверлить меня гневным взглядом, упорно отказываясь видеть во мне спасителя от бессмысленных ночных скитаний. Скатертью дорога. Меньше шума — чище мысли.
Как только дверь за мальчишкой закрылась, Якунчиков нахмурился и поведал то, что не хотел говорить при мальчишке, как я понял.
Снующие по городу купеческие люди узнали нерадостные вести: моей скромной персоной активно интересовались. У казенной больницы выспрашивали о раненом барине. Возле трактира пытались узнать приметы окровавленного дворянина с молодым спутником. На почтовом дворе вынюхивали информацию о гонце в Тверь. Извозчиков трясли вопросами о человеке с приметной тростью. Кто-то искал петербургского ювелира, кто-то — гостя из Архангельского.
Это напрягало. Ведь никто же не знал, что я собираюсь в Москву. Это было спонтанное решение. Мне нужен был металл.
От размышлений меня оторвал очередной посыльный. Парень не стал дожидаться вопросов купца. Сдернув шапку, он выпалил:
— Возле палаты объявился какой-то хлыщ, потребовал показать ему Ивана.
В жаровне звонко лопнул уголек. Лукьян Прохорович вопросительно уставился на меня.
Приплыли, Толя. Кто бы это мог быть?
От автора: Не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤
Глава 3
Вопрос с определением круга лиц, которым я нужен, у меня долго висел в голове. Мне казалось, что мозг лопнет от переизбытка информации. В какой-то момент, я просто отрешился от всех проблем и просто тупо пялился в одну точку. А уже к рассвету кресло вызывало у меня ненависть.
Мебель, надо признать, досталась отменная: крепкая и удобная, с высокой спинкой. В иной день я наверняка оценил бы и плотную набивку, и тонкую резьбу подлокотников. Свет от окна падал слева, столик стоял под рукой, больная нога покоилась на табурете. Все продумано для занедужившего барина, которому предписано пить теплое, лежать смирно и источать благодарность.
Вот только этой благодарности во мне не наблюдалось.
Раненое бедро вело себя свински, малейшее движение отдавалось болью от паха до колена, заставляя поминать татя самыми грязными словами. Утром лекарь, меняя повязку, долго ворчал на мою излишнюю прыть для человека с дырой в ноге, после чего велел сохранять покой.
Ага, «покой». Мне оно совершенно не подходило. Мои утренние попытки покинуть эту деревянную тюрьму закончились позорно, опираясь на трость, я