— А это Григорию Пантелеевичу на случай, если снова забудет о существовании нормальной еды.
Я ответил вежливым, чуть ироничным полупоклоном.
Татьяна была разгорячена. Казалось, что она пытается скрыть эмоции за всем этим действием. И щечки у нее были пунцовые явно не от легкого морозца.
Лукьян Прохорович появился на крыльце к моменту погрузки последних вещей. Поднятый воротник теплого кафтана и налипшая на сапоги грязь выдавали активное утро: купец наверняка успел взгреть приказчика и раздать порцию свежих ценных указаний. Мы с ним многое успели обговорить перед отъездом, поэтому у него голова шла кругом от тех нововведений, что ему придется сделать при производстве калейдоскопов.
— Григорий Пантелеевич, — он вышел навстречу. — Кожу и ремни упаковали отдельно. Отобрали первосортный товар, в дороге всякое бывает.
— Благодарю вас, Лукьян Прохорович. За ремни, за гостеприимный двор, за людей. Да и за долготерпение.
Купец тяжело махнул рукой.
— Терпеть пустое дело — грех. У нас же случился толк, люди зашевелились. Приказчики мои теперь от ваших списков крестятся, зато ума набираются.
— Мы доставили вам изрядных хлопот.
— Не припомню такого, — усмехнулся купец.
Я хмыкнул.
— Сворачивать московские поставки я не планирую, — перешел я к делу. — При вашем обоюдном интересе, часть металла, кожи, угля и стекла продолжит идти через ваш торговый дом.
— При интересе? — Лукьян Прохорович искренне оскорбился. — Я вас без этих поставок из-под земли достану. Пишите заявки. Только ради Христа, излагайте по-людски. Мои люди до сих пор в ваших чертежах алхимию ищут.
— Постараюсь.
— Вот и славно. И весть пришлите, как доберетесь. Дом будет ждать.
Имя Татьяны так и не прозвучало. Весьма мудро с его стороны.
Она стояла у двери в темной шали, натянув перчатки; рядом переминалась горничная со свертком. Татьяна держалась в тени, контролируя процесс погрузки. На ее щеках все еще играл румянец. Заметно злясь на эту предательскую краску, девушка напускала на себя еще больше суровости.
После событий той ночи встречаться с ней взглядом стало… непросто. Оттягивая момент, я обменялся репликами с Фигнером, проинспектировал Прошкин ящик, озадачил Кулибина прочностью креплений насоса. Вполне рутинные заботы, маскирующие мою человеческую робость.
В итоге Татьяна подошла ко мне первой.
— Григорий Пантелеевич, возьмите сухую ткань для чертежей, — произнесла она. — Прошка разберется, куда спрятать.
— Благодарю.
Вручив сверток Прошке, она строго предупредила мальчишку о вреде соседства ткани с холодным железом. Тот почтительно заверил ее в своей благонадежности.
Затем внимание Татьяны вернулось ко мне.
— Поберегите ногу. Мартовский тракт коварен: сверху мягкий снег, снизу предательский лед.
— У меня есть Фигнер, он проконтролирует.
— В таком случае пусть удвоит бдительность.
Разведчик находился в полушаге и прекрасно все слышал, сохранив при этом каменный профиль.
— Я пришлю весть с надежным человеком сразу по прибытии, — пообещал я. — Вашему батюшке.
— Отец будет ждать, — она опустила ресницы.
— А вы?
Вопрос прозвучал почти шепотом. Она вскинула глаза, и на какую-то долю секунды суета двора растаяла в воздухе. Впрочем, девушка быстро совладала с собой.
— Я отвечаю за этот дом, Григорий Пантелеевич. Раз дом ждет известий, следовательно, жду и я.
Вот же… дипломат.
— В таком случае, я адресую письмо дому.
— Благодарю вас.
На ее губах притаилась еще какая-то фраза, но она не решилась ее озвучить.
Громкий оклик Лукьяна Прохоровича отвлек. Путь до кареты прошел гладко: Фигнер ассистировал при посадке. Прошка уже обустроился напротив, вцепившись в свои ящики и свертки.
Сквозь мутноватое стекло просматривалась «Аврора». Кулибин занял водительское место, рядом с ним Мирон. Давыдов был в седле чуть впереди, по правому флангу, гусар сканировал выезд.
В проеме дверцы возник Лукьян Прохорович, он перекрестил карету и прошептал:
— Храни вас Бог.
За плечом купца мелькнуло лицо Татьяны, она провожала нас спокойным и пристальным взглядом. Едва уловимый наклон головы, предназначенный для моих глаз.
Я ответил так же. Дверца захлопнулась.
Натянутые вожжи, властный взмах руки Давыдова. Дворовые навалились на створки ворот; дубовые доски протяжно взвыли.
Салон кареты дернулся. Знакомый двор поплыл назад, унося крыльцо, сараи, провожающих и темную шаль у парадной двери.
Заставить себя смотреть только вперед стоило огромных усилий.
Зима постепенно уходила. Москва неохотно сдавала позиции, превращая зиму в мерзкую слякоть. Под колесами чавкала серая каша. Кучеру приходилось постоянно играть вожжами, удерживая осторожно ступающих лошадей от срыва на поворотах. Подобный тракт выматывает мелочами: отсыревшим ремнем, внезапным заносом, натертым хомутом. Стоит человеку промочить сапог, и через час все его мысли сводятся к горячей печи.
Сидевший рядом Фигнер задумчиво смотрел на улицу, где мелькал Давыдов.
Денис держался чуть впереди. Прошка вцепился в покоящийся на коленях перевязанный ящик, увенчанный свертками от Татьяны Лукьяновны. Спина ученика наверняка уже отваливалась от напряжения, однако парень стоически терпел. Трижды перебрав архив перед выездом, теперь он то и дело нервно ощупывал крышку ладонью. Читать ему нотации о бессмысленности подобной магии я не стал, ведь сам грешил точно такими же ритуалами при перевозке особо ценных грузов.
Дорога до Беверлея заняла минимум времени. Лекарь навел порядок в «больничке»: Сухие доски у крыльца, выметенный двор, утепленные рамы. Дежуривший у входа человек распахнул створки при нашем появлении. В воздухе витали запахи целебных трав, прогретого дерева и жаркой печи.
Кортеж рассредоточился по двору с грамотным тактическим расчетом. Карета запарковалась вплотную к крыльцу, грузовая подвода встала чуть в стороне, а «Аврора» прижалась к забору, оставляя проезд свободным. Спешившийся Давыдов короткими командами оттеснил зевак от машины. Фигнер выбрался первым, осмотрел периметр и помог спуститься мне.
Навстречу уже спешил осунувшийся помощник Беверлея с красными от недосыпа глазами, сжимая в руках сверток и исписанный лист.
— Доктор оставил распоряжения, — молодой лекарь сыпал инструкциями по делу, к счастью, без лишнего гонора. — Больного держать в тепле. На остановках долго не стоять. При первых признаках жара или сильной дрожи немедленно разбивать лагерь. Лекарства разложены отдельно, а когда по времени делать перевязки указано в листе.
Ему требовалось передать пациента так, чтобы два месяца каторжного труда не пошли прахом на первой же версте.
— Спасибо, — вежливо ответил я. — Моя искренняя благодарность вам и доктору.
— Доктор просил добавить: в пути больной непременно станет делать вид, что полон сил. Пресекайте.
Я бросил взгляд на массивную входную дверь.
— Знаю.
Помощник тактично отступил в сторону.
Иван появился на крыльце самостоятельно. Опираясь на трость, он осторожно преодолевал ступени, игнорируя страхующего его лекаря. Движения выдавали неудобство, зато это был его собственный шаг.
Былая пустота на лице моего бывшего телохранителя исчезла. Плечи налились силой, щеки вернули объем, во взгляде появилась осмысленность. До полного