Мы кружились в танце.
Или же она вела меня за собой — в логике сна подобные мелочи теряли смысл. Ее рука покоилась в моей ладони. Пальцы сплелись. Плечо прижималось вплотную. Воздух пропитался все тем же теплом: яблоко, терпкая заварка и ее запах, въевшийся в подкорку.
Физиология отступила на второй план. С желанием все предельно ясно: тело молодое, кровь кипит, накопленное за месяцы одиночество требует выхода. Пугало иное. Во сне Татьяна демонстрировала абсолютное доверие, не было кокетства, проверок на прочность или попыток нащупать грань дозволенного.
Танец плавно перетек в поцелуй, стирающий границы. Еще одно движение, поворот, мерцание свечного света на ее ресницах — и дистанция исчезла окончательно. Теплое дыхание коснулось кожи, губы ответили взаимностью, рука легла на мое плечо. Все происходило невероятно естественно причем без агрессивной страсти Элен. Рядом с Элен ласка всегда отдавала привкусом крови: сегодня поцелуй, завтра нож в спину, послезавтра идеальное алиби. Во сне с Татьяной была иная угроза. Возникало дикое, неконтролируемое желание остаться насовсем, наплевав на пути к отступлению.
Ткань сна начала рваться.
Белая скатерть обернулась смятой простыней. Источник света опустился ниже, выхватив из полумрака ее обнаженное плечо и выбившуюся из прически темную прядь. Тонкая сорочка скользила под пальцами, дыхание обжигало шею. Перед глазами были отдельные, реалистичные вспышки: тепло ее кожи, рука на моей груди и крошечное родимое пятно на левом плече, чуть ниже ключицы.
Эта крошечная отметина сработала как взрыв в мозгу.
Резкий рывок — и я сижу на постели, жадно глотая воздух пересохшим горлом. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Вокруг висела кромешная мгла. Исчезли свечи, растворился паркет и испарилась Татьяна. В реальности существовал только темный провал окна, брошенная одежда и трость у изголовья.
Секундное замешательство ушло на осознание факта: реальность иллюзии оказалась куда страшнее самого видения.
Родимое пятно.
Видеть его вживую я физически не мог. Никогда. Для этого не существовало ни малейшего повода, права или возможности. Знать о его существовании — тем более. Однако память зафиксировала деталь с такой фотографической точностью, что впору было зажигать лампу и переносить образ на бумагу. Ситуация переставала быть забавной.
Выбравшись из-под одеяла, я плеснул воды из кувшина и осушил стакан в несколько больших глотков. Вода тяжелым комом упала в желудок, однако остудить кипящий мозг не смогла.
Обычные игры подсознания.
Хроническая усталость. Вечерние посиделки. Запах. Изматывающий день. Светские беседы о браке. Скорый отъезд. Измученное стрессом либидо просто ухватилось за ближайшую привлекательную женщину, проявившую каплю мягкости.
Вернувшись в кровать, я лег на спину и зажмурился. Стоило опустить веки, как из темноты немедленно выплывали обнаженное плечо, блики пламени и эта чертова родинка. Пришлось перевернуться на бок, затем обратно. Особняк спал мертвым сном. Никаких скрипов, шагов прислуги или звона посуды. Лишь деревянные перекрытия тихо потрескивали в стенах, остывая после дневного тепла.
Во всем виновата Элен.
Спасительная мысль принесла заметное облегчение. Комфортнее переложить ответственность на коварную интриганку, чем препарировать собственную психику. Ее выходка, с вариантом женитьбы на Татьяне дала свои всходы. А дерзкий поцелуй у кареты заставил тело вспомнить ее. Отсутствуй фактор Элен, мое восприятие Татьяны не вышло бы за рамки приличий: воспитанная купеческая дочь, идеальная хозяйка, которая является объектом искренней благодарности.
Логично.
При желании взбунтовавшуюся физиологию легко усмирить визитом к Элен, вернув все на круги своя. Эта женщина умела выжигать подобные сентиментальные глупости тем же ядом, которым их отравляла.
В темноте раздался мой собственный невеселый смешок.
Жалкая попытка оправдаться, трусливая и донельзя нелепая.
Годящаяся разве что в качестве снотворного.
Да уж, Толя… Подобные вещи не лечатся ударными дозами работы у верстака.
Да и визиты к Элен здесь не помогут. Наверное.
Глава 22
Все последние дни двор Якунчикова жил предстоящим отъездом. Усадьба с головой погрузилась в хлопоты. За минувшие недели здешние обитатели выучили наши привычки поэтому все было размеренно и без суеты. Кухарки определяли, кому сунуть в дорогу горячий пирог, кому отсыпать сухарей помягче, а чьи заявления о сытости стоит пропустить мимо ушей. Дворовые мужики усвоили, что тот ящик вниз ставить нельзя, книгу проб доверить Прошке, Мирона на пушечный выстрел к лошадям не подпускать, вещи же Кулибина грузить с максимальной нежностью во избежание ворчания старика.
Ранний март ломал графики. У ворот посерел снег, колеи налились мутной жижей, так что вокруг «Авроры» пришлось настелить доски ради спасения сапог от грязи. Дорога обещала стать сущим испытанием: дневная каша к вечеру сменялась ледяной коркой, грозя зазевавшемуся кучеру срывом на повороте. В итоге отъезд выходил мастеровым, наверное даже рабочим.
Опираясь на трость и поглаживая саламандру на набалдашнике, я наблюдал за сборами. Прошка увлеченно инспектировал свой ящик. Губы парня беззвучно шевелились, сверяясь со списком: чертежи, книга проб, записи по насосу, листы по винтовке, сверток с тонкими инструментами. Прежний мальчишка исчез, теперь он действовал самостоятельно, проверял бумаги, перекладывал вещи, зло огрызался на чужую невнимательность.
Рядом Мирон вполне по-взрослому отстаивал свою правоту. Причем доводы были из обычной механики: пущенный через угол ремень перетрет дерево. Мужик попытался было отмахнуться, однако, перехватив мой взгляд, со вздохом переставил крепеж. Мирон сразу вырос от гордости на целый вершок.
Кулибин наворачивал круги вокруг «Авроры». Пассажирских мест на машине осталось ровно два, для него самого и Мирона, поскольку всю заднюю часть оккупировал насос для баллонов, укрытый промасленной кожей. Старик скрупулезно дергал крепления, попутно проклиная грязь, март и саму суть русских дорог, созданных, по его авторитетному мнению, только ради уничтожения механизма.
Давыдов предпочел седло. Трястись простым пассажиром на «Авроре» ему не позволял темперамент, да и функционал гусара требовал контроля за внешним периметром. Подтянув подпругу, Денис перекинулся парой слов со своими людьми у выезда и прямо оттуда вполголоса распределил порядок движения кортежа.
Фигнер изучал неочевидные мелочи: кто засиделся у сарая, о чем шепчется кучер, почему одна створка ворот закрывается с задержкой и где именно можно выиграть лишнюю минуту в случае нападения. Главную карету закрепили за мной, Фигнером и Прошкой.
Дорожный мешок лично вынесла Татьяна.
— Тут сухари, — обратилась она к Прошке. — Твердые и мягкие, смотри перепутай. Заберете Ивана — отдашь ему вот это. Мерзлым казака не кормить, хорошо?
Прошка принял поклажу с максимальной серьезностью.
— Понял, Татьяна Лукьяновна.
Она улыбнулась и