Я освободил его от ремня, попытался поднять, и понял, что не могу. Никак. Тело не слушалось, Коуч, казалось, весил целую тонну. Из-под капота появились первые языки пламени. Еще несколько секунд — и машина взорвется. Надо уходить.
Я посмотрел на ублюдка за рулем — он все еще дышал. Потом снова на пламя, рвущееся из-под капота. А потом схватил Коуча за воротник заляпанной кровью белой куртки, заревел, как раненый зверь, и рванул на себя. Он кулем выпал на асфальт, а я взял его за воротник уже двумя руками и потащил. Я рычал, неспособный даже материться. Рывок — тридцать сантиметров. Еще рывок — еще тридцать. Я тянул его, как только мог. Когда силы оставили меня, я упал на четвереньки и пополз, срывая ногти об асфальт, волоча ублюдка за собой.
Я понятия не имел, сколько мы так проползли, когда сзади раздался взрыв, меня толкнуло вперед, а над головой просвистел какой-то обломок. Оглянулся. Метрах в двадцати от нас догорал остов «Тандерберда». А рядом с ним в луже пролитого на асфальт бензина и масла полыхал мой «Шевель», на который перекинулось пламя. Вот же сволочь…
Я сделал еще два рывка, прежде чем силы окончательно меня покинули. Упал на асфальт и понял, что подняться не смогу, даже если буду гореть заживо. Посмотрел вперед — вдалеке темноту ночи разрезали огоньки полицейских мигалок. Они уже едут сюда. Сейчас они…
Мир погрузился во тьму.
* * *
Я открыл глаза и с трудом смог сфокусировать зрение. Передо мной были какие-то странные плитки — белые, квадратные, с мелкими то ли дырочками, то ли кратерками. Довольно большие, выложенные в единую плоскость. Медленно повернул голову и увидел стандартную стойку для капельницы, на которой висел пакет с прозрачной жидкостью. Такая явная подсказка не оставляла особого простора для фантазии при ответе на вопрос «где я?».
Повернул голову еще сильнее и смог разглядеть, что трубка, выходящая из капельницы, заканчивается иглой, воткнутой в мой локтевой сгиб. Внезапно вспомнились старые фильмы, где герой приходит в себя в больнице и сразу же вырывает из вен трубки капельниц, срывает электроды кардиомонитора и пытается куда-то идти. Я так делать не буду — я же не дебил. Если я лежу под капельницей — вряд ли я сюда попал просто так.
Попытался восстановить в голове картину того, как оказался в больнице — мозг взорвался болью. Так, понятно. Прислушался к ощущениям. Были они… не лучшими. Тело болело, как будто я вчера ради смеха провел тридцать очень интенсивных тренировок подряд на все группы мышц сразу. Кости ныли, кожа саднила, дышать было тяжело и больно — что-то сдавливало грудь. Ну да, эта капельница тут явно неспроста. А еще жутко хотелось пить — язык толком не слушался, губы потрескались.
В голове всплыли образы вчерашней операции: задержание, вырвавшийся из оцепления Коуч, погоня, горящие машины и мигалки на фоне ночного города. Стоп. Я повернул голову и бросил взгляд на окно. За ним было светло, хоть и не было ничего особо видно. Твою мать, сколько я здесь провалялся?
Я попробовал сесть на кровати, и это у меня получилось, хоть и с третьего раза — грудь и левый бок жутко болели. Нужно срочно отсюда сваливать и ехать домой — сколько там Рэмбо уже сидит в закрытом трейлере без еды? И вода у него наверняка закончилась. А что если я тут провалялся несколько дней?
Посмотрел на трубку капельницы и внезапно стал понимать героев тех самых фильмов. Но нет — сначала просто позову, ни к чему сразу начинать с членовредительства. И когда я уже открыл рот, чтобы крикнуть, в открытую дверь палаты заглянула медсестра.
— Мистер Соко, вам пока не стоит вставать, — наставительным тоном сказала она. — Ложитесь, сейчас я вам помогу.
— Скх-х-х… — я попытался задать вопрос, но пересохший рот и горло толком не слушались, и я закашлялся.
— Подождите секунду, я сейчас, — сказала медсестра, подошла ближе, взяла стоящий на тумбочке стакан, который я не заметил, и протянула мне.
Я взял, отпил, промочил рот. Обычная вода, но в такой ситуации она казалась вкуснее любого тридцатилетнего виски. Когда стакан опустел, я все же совладал с языком и спросил:
— Сколько я здесь?
— Пять часов. Вас доставили в госпиталь этой ночью на скорой, вы попали в аварию. Вы помните? — участливо поинтересовалась сестричка.
Я медленно кивнул, стараясь не спровоцировать снова ту взрывную боль в черепе. Пять часов — это не так уж плохо. Значит, сейчас утро. Но я все равно опаздывал — нужно выгулять и покормить Рэмбо, не сидеть же ему в трейлере без еды и в луже.
— Мне нужно идти, у меня дома собака одна, — обратился я к медсестричке.
Она посмотрела на меня и спросила:
— А с родственниками вы связаться не сможете? Может, кто-то вас подменит? Вам бы еще хотя бы три дня полежать под наблюдением, у вас сломаны два ребра, сильное сотрясение, множественные ушибы.
Сотрясение? Вот чего меня так от воды затошнило. Ну это ладно, это мелочи, я знаю, как с ними справляться — у меня их за карьеру в полиции штуки три было. Да и когда пришел в себя в теле Соко с пробитой головой — тоже как-то справился. А вот Рэмбо вряд ли знает, как справляться с отсутствием воды.
— Некого. Поэтому мне очень нужно ехать.
Медсестра недовольно покачала головой.
— Хорошо, полежите еще час. Пусть лекарство докапает, а я пока схожу к врачу, спрошу. Но, думаю, он разрешит.
Минут через сорок в палату действительно вошел врач, задал несколько вопросов о самочувствии, заглянул в глаза и уши, настойчиво уточнил, не желаю ли я все же остаться еще на несколько дней и, получив отрицательный ответ, все же одобрил мою выписку. Порекомендовал как можно меньше двигаться, не смотреть телевизор, не читать, и вообще не напрягать голову хотя бы неделю. А еще носить поддерживающую повязку на груди, которую на меня намотали, пока я спал. Показал, как правильно дышать и кашлять в ближайшие неделю-две, чтобы избежать осложнений от перелома ребер. Выдал с собой две баночки с таблетками и тюбик перекиси водорода, порекомендовав обрабатывать ссадины, особенно на пальцах.
Я взглянул на руки. На