Я проснулся из-за того, что Рэмбо ткнулся носом мне в руку. Открыл глаза и увидел перед собой собаку. Посмотрел на часы — двенадцать часов дня. Проспал до обеда. Да уж, давно со мной такого не случалось.
Голова болела меньше, чем вчера, что уже было прогрессом. Вчера любое движение отзывалось вспышкой в глазах, а сегодня просто тупая ноющая боль, в целом терпимая.
Я осторожно сел. Ребра сразу напомнили о себе — острая боль при вдохе. Оставалось только последовать совету врача и дышать медленно и неглубоко. Потом ребра срастутся. Главное — они мне ничего не проткнули, легкие целы, и не понадобилась операция. Так что жить буду.
Рэмбо сидел рядом с диваном и смотрел на меня с тем выражением, которое означало: он все понимает, сочувствует мне, но у него есть потребности, которые надо удовлетворить.
— Сейчас… — сказал я по-русски.
Встал, качнулся, но смог удержаться на ногах. Голова закружилась, но не очень сильно. Я добрался до двери, открыл ее, и Рэмбо тут же пулей улетел наружу делать свои дела. Выглянул наружу. Обычный калифорнийский день: жарко, светло. Еще бензогазонокосилка где-то орет — неужели хоть кому-то пришло в голову привести в божеский вид лужайку перед трейлером?
Но, в общем-то, все нормально, жить можно.
Когда пес вернулся, я все-таки нашел в себе силы выйти и убрать за ним — и сегодняшнее, и вчерашнее. Не надо мне, чтобы дерьмо тут валялось, еще наступлю. Посмотрел на навес, который соорудил для «Шевеля». А ведь все, нет у меня больше этой машины. Хорошо хоть «Шеветт» остался. Надеюсь, это не какое-нибудь условие, по которому мне дали вторую жизнь, и мне не придется ездить на нем вечно.
Но ладно, пусть он под навесом стоит. Не знаю зачем, правда, но пусть.
Я вернулся обратно в трейлер, насыпал псу корм, который он тут же принялся грызть с аппетитом, поменял воду в миске. Потом сел за стол и некоторое время просто сидел, прислушиваясь к себе. Голова тяжелая, как будто внутри извилины периодически меняются местами.
Нет, так не пойдет. Надо поесть. А перед этим, пожалуй, выпить таблетки, потому что иначе я ничего себе приготовить не в состоянии.
Нашел два флакона, один — «Викодин», обезболивающее, второй — что-то для поддержки желудку. Я принял по одной, запил водой из-под крана и двинулся в ванную.
Уместить себя в замкнутое пространство удалось с трудом, но я все-таки вошел и посмотрел на себя.
Зрелище было так себе. Левая сторона лица — один большой синяк от виска до скулы, под правым глазом тоже. Ссадина на лбу, заклеенная в больнице пластырем. Подбородок ободран. В общем-то, я выглядел как человек, которого кто-то очень долго бил.
— Нормально, — сказал я своему отражению.
Оно, похоже, было не согласно, но мне наплевать. Да и молчит оно, не очень разговорчивое.
Викодин начал действовать минут через двадцать, боль не ушла полностью, но отодвинулась куда-то на задний план, притупилась. И тут я вспомнил.
Сегодня двадцать первое июля. Сегодня вечером Тайсон нокаутирует Уильямса в первом раунде. На это я поставил три тысячи четыреста, и еще две тысячи зарядил Касселс. И мы выиграем, и это принесет мне почти десять тысяч.
Только вот я их не буду тратить. Потому что в феврале будет бой Тайсона с Дугласом. И в нем «Малыш-динамит» ляжет в десятом раунде. И это после тридцати семи побед без единого поражения, из которых тридцать три были нокаутом.
Не знаю, какой там будет коэффициент, но просто безумный, потому что в Дугласа не верил вообще никто. И вот на них я и поставлю деньги, как бы мне печально ни было зарабатывать на поражении своего кумира.
Хотя машину новую я все равно куплю. Не могу я уже ездить на этом драндулете. Но постараюсь накопить побольше. Сделать бы хотя бы тысяч двадцать наличкой до этого времени.
Но у меня будут деньги на непредвиденные расходы, и мне больше не придется жить две недели на сто баксов. Подумав об этом, я почувствовал что-то похожее на радость.
А потом заснул.
Проснулся я от звука мотора под окном, посмотрел на часы и увидел, что время уже шесть вечера. Тачка явно припарковалась у самого входа, и я услышал, как в дверь постучали.
— Соко, — раздался голос Касселса. — Соко, ты тут? Тебя в больнице нет.
А чего это он приехал? Уже забрал деньги? Да нет, бой же позже, он что-то около девяти вечера.
Я поднялся и, на удивление, чувствовал себя совсем неплохо. Хотя, пожалуй, еще одну таблеточку стоит принять. Я двинулся к двери, открыл ее и увидел Ника, как всегда одетого с иголочки и в очках авиаторах.
— Матерь Божья, — проговорил он. — Ты как вообще?
— Нормально, — ответил я.
— Ты выглядишь не нормально, — сказал он. — Это ни хрена, блин, не норма.
— Так я разбился на машине, — я улыбнулся. — Ребра сломаны и головой ударился. Пройдет. А ты чего, уже деньги забрал?
— Нет, — он покачал головой. — Боя-то еще не было. Я хотел предложить посмотреть бой, съездить в бар. А потом уже вместе за деньгами, если нужно будет, конечно. Но тебе наверное лучше лежать, давай я сам.
— А дома мы не можем посмотреть? — спросил я.
— Так его только по НВО транслируют, — проговорил он. — Или у тебя кабельное есть?
Нет, кабельного у меня не было. Я посмотрел на Рэмбо, который уже успел опустошить миску.
— Ладно, — сказал. — Сейчас насыплю псу поесть и поедем.
— Ты уверен? — спросил он.
— Да, — кивнул я. — Чувствую я себя гораздо лучше, чем выгляжу.
И это было правдой.
Я быстро наполнил обе миски, забрал квитанцию из шкафчика, после чего мы вышли наружу. Касселс приехал на своем «Порше». Он с грустью посмотрел на мой «Шеветт» и проговорил:
— Хорошая машина была.
— Да, — кивнул я. — Только для меня слишком быстрая. Ничего, хрен с ней, новую куплю. Поехали.
Мы сели в «Порше», Ник завел машину, и мы поехали.
— Что там по нашему делу-то? — спросил я.
— Коуч арестован, уже пришел в сознание. Ему предъявили обвинения. Организация нелегальных гонок, повлекших смерть. Сопротивление при аресте. Нападение на сотрудника полиции при исполнении. Там прилично так набегает.
— А кто он такой-то? — мы же его только по прозвищу знали. — Имя установили?
— Да, — сказал Касселс. — Элвис Роббинс. Бывший пилот NASCAR. Его дисквалифицировали в восемьдесят первом из-за махинаций по ставкам.
Элвин Роббинс, значит. Вот как его зовут. А ведь никто толком про него ничего сказать не мог —