Четвертое июля с его развевающимися флагами, треском хлопушек, боем барабанов и взмывающими в небо фейерверками — совсем как наш Праздник основания империи, когда флаги Японии, украшенные скрещенными ветвями сакуры, поднимаются в честь восшествия на престол двадцать пять веков назад нашего первого императора — большого бородатого человека в широких одеждах, перевязанных на запястьях и лодыжках витыми лозами, с длинным ожерельем из серповидных драгоценных камней, которое сегодня является одним из трех сокровищ трона.
Хэллоуин с его причудливыми фонарями, ведьмами и розыгрышами сродни японскому Празднику урожая, когда на тыквах искусно вырезают прекрасные картины тенистых садов с фонарями и цветами; в этот день также принято заигрывать с привидениями и складывать тыквы у ворот круглолицых девиц, совершать набеги на сады скупых людей и оставлять захваченные трофеи на кладбище, где их потом забирают бедняки.
День благодарения — день, когда, где бы ты ни был, принято обязательно возвращаться домой, за праздничный стол с индейкой, пирогом и весельем — напоминает японский День годовщины, когда женатые сыновья и замужние дочери с детьми съезжаются на пир с красным рисом и приготовленной целиком рыбой, празднуют и рассказывают друг другу о своей жизни, а дверцы алтаря все это время широко открыты, чтобы духи предков могли наблюдать за присутствующими.
Рождество, с его разукрашенными улицами и жизнерадостным, спешащими людьми, нагруженными свертками, со сверкающей елкой и множеством подарков, с библейскими легендами о сияющей звезде и Богоматери с Младенцем, чем-то напоминало наши семь дней новогоднего веселья, но с разницей, похожей на разницу между задумчивыми органными тонами старинной мелодии и беспечной, задорной детской песенкой.
В новогодние дни на наших запруженных народом улицах над каждым входом между соснами в кадках трепетали на ветру веревки из лохматой рисовой соломы, а воздух оглашался детским смехом и звоном маленьких, привязанных к башмакам незаметных колокольчиков, перестуком летающих воланов и радостными приветствиями кланяющихся знакомых. В каждом доме гостей ждали большие круглые пирожные-моти, у каждого малыша наступал еще один день рождения, каждая девица надевала новый красивый пояс. Мальчики и девочки вместе играли в карточки со стихами. О, как весело было в Японии в новогоднюю пору! Никто не грустил, потому что кокон прошлого распадался, бабочка выпархивала, и мир начинался заново.
Мое первое Рождество в Америке меня разочаровало. Одна знакомая пригласила нас отправиться вместе на рождественскую службу, а после пойти к ней на ужин и посмотреть на ее елку. У дамы были дети, и я представляла себе красивый, жизнерадостный, в то же время чинный и благоговейный вечер. Видимо, я слишком идеализировала местное отношение к символике, и такое невозможное смешение духовного и материального повергло меня в растерянность. Звезда на елке и мысль о бескорыстном даянии прекрасны, но об этом мало упоминалось — разве что в церкви; а прямо под звездой елку обвивали гирлянды из кукурузных зерен и клюквы — то есть из еды. Действительно, если не считать радости от дарения и получения подарков, все, что особо отличало этот день, сводилось к определенному рождественскому меню и весьма неприглядному обычаю прятать подарки — игрушки, украшения, а то даже конфеты и фрукты — в вывешенные на видном месте предметы одежды для нижней части тела. Такой обычай японцу трудно понять.
Вечером того же праздничного дня мы с матушкой зашли к Хелен. В доме, в просторной тихой гостиной, на большой снежной подстилке из ваты стояла елка — высокая, пахнущая хвоей, сверкающая огнями и разноцветными колышущимися украшениями. Это было чудесно! Елка, такая большая и нарядная, напомнила мне — как может американский небоскреб напоминать маленькую храмовую пагоду — сказочную ветвь, неизменную составляющую нашего Праздника кокона, украшенную множеством выдутых из сахара, невесомых, трепещущих от малейшего дуновения миниатюрных фигурок — символов этого дня. Отец и мать Хелен тоже были с нами, и мы стали сравнивать праздники в Америке и в Японии. Потом маленькая племянница Хелен вместе с соседским ребенком запели рождественские гимны, и мое сердце наполнилось радостью, потому что я почувствовала, что волшебное Рождество действительно наступило.
На следующее утро выпал первый снег — кружащийся туман из сухих мелких снежинок, который был похож на тяжелое падение больших сырых хлопьев в Этиго не больше, чем пушистый шелковый пух на толстые клочья ваты. Снег шел весь день, ближе к ночи стал еще гуще, а когда мы проснулись, мир вокруг был белым.
За поворотом, где наш проулок переходил в широкую дорогу, стоял домик, принадлежавший кучеру, отцу троих детей. Дети спросили матушку, можно ли им слепить снежную куклу на нашей лужайке. Матушка разрешила, и тут произошло самое интересное! Дети скатали огромный шар, потом взгромоздили на него другой, поменьше, а сверху еще один, совсем маленький. Затем, придавливая и прихлопывая его своими красными рукавичками, они вылепили условные черты лица и с помощью кусочков угля дополнили скульптуру парой блестящих глаз и рядом пуговиц. Старая шляпа кучера и откуда-то взявшаяся курительная трубка завершили образ. Неуклюжая бесформенная статуя напомнила мне пузатого Даруму-сама [63] — индийского святого, благочестивая целеустремленность которого стоила ему ног.
Я никак не ожидала увидеть изваяние буддийского святого в Америке, однако сходство меня развеселило, и я рассказала детям легенду о беспечном мукомоле, который бросил свою толокушку, чтобы стать основателем новой религии, и который просил, чтобы его изображения не почитали и не кланялись им, а рисовали на забавных игрушках, которыми играли бы дети и радовались. Позже я видела такого Даруму-сама не только на нашей занесенной снегом лужайке, но и в других местах. К моему удивлению, маленькая приземистая фигурка, закутанная в алый плащ, оказалась многим смутно знакомой, но никто не знал ни ее истории, ни имени. Всю свою жизнь я привыкла видеть Даруму-сама в виде неваляшек, которые делали специально для неуклюжих детских пальчиков, но как-то раз в гостях, когда мы играли в карты, я была по-настоящему потрясена тем, что маленькая красная катающаяся фигурка появилась на столе в качестве приза.
— Какой странный выбор для приза, — сказала я Мацуо. — Почему именно Дарума-сама?
— Совсем не странный, — возразил Мацуо. — Очень даже уместный. Он символизирует баланс. Как бы фигурка ни упала, в следующий момент она снова оказывается на ногах. По-моему, отличный приз. Олицетворение девиза: «Упал, но только на мгновение».
В Японии мы относимся к неваляшке Дарума-сама без