Сестре было всего семь лет, но она помнила многие подробности той страшной ночи. Помнила, как их с маленькой сестренкой разбудили испуганные няньки, поспешно одели и повязали на них пояса — ведь при любой спешке пояс, символ добродетели японской девушки, не мог быть забыт верной служанкой самурайской семьи. Нас повели на гору, чтобы в там темноте дожидаться матушку и двоих слуг, которые, ведя достопочтенную бабушку, шли медленнее.
Сестра грустно улыбалась, рассказывая, как необычно выглядели достопочтенная бабушка и мать, переодетые в простую одежду, когда поднимались по узкой тропинке. Соломенная накидка достопочтенной бабушки все время съезжала, открывая фиолетовое кимоно, которое имела право носить лишь госпожа ее ранга и которое она наотрез отказалась снимать. А еще бабушка не пожелала менять походку — идти, вывернув ступни в стороны, как это делают простолюдины, не заботящиеся о том, как они выглядят.
Оставив достопочтенную бабушку с нами на склоне горы, матушка, вместе с Еситой, вернулась в поместье. Сверху мы видели, как два силуэта с факелами из скрученной бумаги переходят с места на место. Есита раскладывал солому, а матушка своими руками поджигала ее, чтобы уничтожить свой собственный дом. Почтенная бабушка сидела на камне, бесстрастно глядя прямо перед собой, а слуги стояли на коленях в траве, раскачиваясь взад и вперед, всхлипывая и тихо причитая, как и подобает верноподданным слугам. Потом на тропинке появилась матушка с всклокоченными волосами и перемазанным сажей лицом. В бледных предрассветных сумерках двух маленьких девочек переодели в крестьянскую одежду, которую достал из свертка на спине Есита. Нянькам было велено отвести подурневших видом детей в безопасные места в разные стороны. В те времена на слуг можно было положиться. Каждой няньке вручили кинжал с наказом использовать оружие по назначению, если возникнет угроза, что их поймают, — те кинжалы в виде длинных заколок для волос до сих пор хранятся как сокровища в семьях наших верных нянь.
Прошло много времени, прежде чем сестра вновь увидела матушку. В крестьянской семье, куда ее отвела няня, ей пришлось одеваться и жить, как все в деревне, а няне — работать на рисовом поле вместе с женой крестьянина. Каждый вечер, после купания, белокожую девочку натирали бурым соком, выжатым из дикой хурмы, — ведь кожа господ, что живут в поместьях, гораздо светлее обгорелой на солнце кожи тех, кто ежедневно трудится в поле. Еще сестру учили разговаривать так, как деревенские дети, с которыми они вместе играли. С ней обращались так же, как и с остальными, за исключением того, что ей всегда уделяли внимание первой.
— Теперь я понимаю, — объяснила сестра, — что крестьянин догадывался, кто я такая, но это было в той деревне, где отец в свое время дал старосте привилегию владеть двумя мечами [84], поэтому нас не выдали. Младшая сестра была в таком же безопасном месте.
Тем временем достопочтенные бабушка и мать, в сопровождении Еситы, в крестьянском платье и больших шляпах кочевали с места на место, живя то в горах, то тоже в какой-нибудь крестьянской семье, то на несколько недель укрываясь в храме. Более двух лет длилось то страшное время. Хотя отец находился в плену и дело его было проиграно, победа не считалась полной, пока не будет уничтожена семья и стерто имя поверженного врага.
— Наконец, — продолжала сестра, — мама пришла в деревню, где жили мы с няней. Матушка, посмуглевшая, выглядела такой изможденной и одичавшей, что я не сразу узнала ее и заплакала. Вечером Минота привел брата. Слуга рассказал, что священнику, чтобы спасти жизнь ребенка, пришлось отдать его в плен, где он провел несколько месяцев вместе с отцом. Оба были очень близки к благородной смерти, но их спасло известие о помиловании. Война окончилась, и всем политическим узникам была дарована свобода. Брат, казалось, почти забыл меня и говорил мало, однако я слышала его рассказ матушке, как однажды, когда в храм пришли солдаты, священник спрятал его в книжный сундук, накрыв свитками со священными текстами, поднял крышку сундука и уселся рядом, как бы разбирая свитки. Брат говорил, что слышал тяжелые шаги множества людей, падающую мебель, а когда все стихло и его вытащили, увидел, что остальные сундуки, стоявшие по соседству, нещадно истыканы копьями.
На следующий день после амнистии матушка собрала семью, и все мы отправились в место, которое приготовил нам для жилья Есита. Вскоре приехал отец, и началась наша новая, скромная жизнь.
— Так что, Ханано, — завершила сестра, — жизнь твоей бабушки не всегда была мирной и спокойной.
— Это была замечательная жизнь, — почти прошептала Ханано с благоговением, — замечательная и ужасная. Какая же достопочтенная бабушка храбрая!
Я смотрела на стройный юный стан дочери, прямой как струна, на высоко поднятую голову и крепко сцепленные руки. Насколько же она похожа на матушку! Первое поколение, избавленное от чрезмерной гордости и сурового воспитания. Первое поколение, предвещающее грядущую свободу, но живущее, увы, в печальном настоящем — растерянное, непонимающее, непонятое и одинокое!
Сестра провела с нами всю осень и часть зимы. Я всегда буду благодарна ей за тот приезд, потому что несколько недель оказались для мамы последними, и мы провели их вместе. Долгие разговоры, во время которых они с сестрой вспоминали давние времена, были похожи скорее на беседу подруг, чем матери и дочери. В возрасте их разделяло всего четырнадцать лет, да и по складу сестра во многом была столь же консервативной натурой, как и мать. А когда пришло скорбное время, присутствие сестры стало для меня особым утешением, ведь она хорошо знала старинные обычаи и руководила всем с такой деликатностью, которую не смог бы проявить никто другой.
Во время печального шествия к храму, когда мы сопровождали похоронный каго, покачивающийся на плечах одетых в белые одежды кули, мысли мои возвращались к тому далекому дню, когда я, одиннадцатилетний ребенок, шла в процессии скорбящих и мои детские пальцы крепко сжимали табличку с именем отца. Тогда по узким тропкам рисовых полей мы семенили за бонзами, а из корзин, которые на длинных шестах несли служители храма, сыпались сотни крошечных кусочков священной пятицветной бумаги. Клочки наполняли воздух вокруг облачками теплых цветов, взмывали, смешивались и падали вниз, мягко оседая на соломенные шляпы и белые одежды скорбящих.
Теперь все было