Моя благородная, великодушная мать! Верная своему долгу и семье мужа, даже входя во врата смерти, она вспомнила о несчастной Кикуно, за которую некому больше возносить молитвы. Зная, что ее сын, нынешний глава семьи, принял христианство, она понимала, что эта традиция уже никогда не будет соблюдаться.
Под монотонный звук заупокойных песнопений, под размеренный пульс деревянного барабана я вспоминала жизнь моей заботливой матери, беззаветно преданной своей высшей вере. Думала о том, какая же сила наполняла ее, чтобы всегда сохранять такую стойкость. И вдруг, оцепенев, я осознала, что негромкая музыка переходит в полузнакомый заунывный мотив поминовения Неприкаянных, уносящий мысли к заблудшей душе, потерявшей путь на небеса из-за своего смертного греха. И вот снова носители имени, которое опозорила та несчастная, сидели, смиренно склонившись, под бормотание молитвы о помощи, что направила бы странницу в ее одиноких скитаниях.
Когда священник добрался в песнопении до того места, где описывается приход умерших к вратам рая и возносящих там свои мольбы о помиловании, в музыке наступила пауза, после которой монахи подняли над головами свои цимбалы и, медленно сводя их вместе, исторгли долгий, вибрирующий звук в аккомпанемент глухому ритму деревянного барабана. Перед моим затуманенным взором взмахи их рукавов слились в пурпурно-золотое марево. Вслушиваясь в причитания и мольбы, которые вот уже почти триста лет возносятся вместе со струйками дымящегося ладана, я задавалась вопросом, исполнит ли Бог мщения, ничего не забывающий, хотя бы из сочувствия к бескорыстному великодушию матушки, эту последнюю мольбу за давным-давно ушедшую душу.
У дверей храма я отвесила последний земной поклон моей дорогой матери. Потом, с болью в сердце, я стояла и смотрела, как качающийся каго со вздернутыми коньками крыши и позолоченными цветами лотоса исчезает за поворотом дорожки, ведущей к месту кремации.
И вот все мы вернулись в опустевший дом, где в следующие сорок девять дней непрерывно горели свечи и дым благовоний вился по резьбе алтаря из светлого дерева. В последнюю ночь я преклонила колени там, где обычно молилась матушка, и вознесла христианскую молитву Богу, который все понимает. Затем медленно закрыла золоченые дверцы алтаря, искренне веря, что путь матушки завершился упокоением и, что где бы она сейчас ни находилась и что бы ни делала, она верно исполняет отведенную ей роль в великом Божьем замысле.
Мой духовник очень обеспокоился тем, что я исполнила все эти прощальные буддийские обряды — ненужные после того, как матушка ушла из жизни. Пренебреги мы этими обрядами, она бы этого уже не узнала. Я ответила, что, если бы я умерла хоть на следующий день после того, как стала христианкой, моя матушка похоронила бы меня по-христиански и проследила бы, чтобы обряд был исполнен до мелочей, потому что это, как она верила, утешило бы мою душу. А я дочь своей матери. Преданность? Да. Преданность, сочувствие, понимание. Все эти благородные качества были присущи нашим отцам — ее и моему.
Глава XXX. Белая корова
Когда Ханано исполнилось пятнадцать, на семейном совете подняли тему, которой я так боялась. По японскому обычаю, если в семье есть только дочери, усыновляется юноша, который женится на старшей и принимает фамилию семьи. Таким образом, род продолжается. Вопрос о выборе сына я решала как могла тактично, но, отклонив два-три предложения, увидела, что от меня ждут скорого положительного решения.
Японке, если она хочет сохранить свое достоинство и влияние, не стоит много говорить. Действия, а не слова — вот самый правильный способ самовыражения. Однако пришло время, когда я поняла, что нужно говорить. Вооружившись письмом с мудрыми предложениями от моей все столь же верной американской матушки, я предстала перед советом. Я попросила разрешения забрать детей в наш прежний заокеанский дом, чтобы девочки смогли продолжить учебу в Америке. Эта просьба вызвала бурные обсуждения, но теперь в совете у меня были сторонники — как из семьи Мацуо, так и из моей собственной. Внимательное отношение к их пожеланиям в прошлом принесло свои плоды теперь: мое прошение было удовлетворено. С сердцем, полным благодарности, с поющей и ликующей душой, я начала готовиться к возвращению в Америку.
У Чиё грядущий отъезд вызвал противоречивые чувства. Расстаться со своими маленькими друзьями и любимой школой, вернуться в неизвестность, в которой несомненным плюсом являлась лишь бабушка, было делом серьезным.
А вот Ханано охватила радость. Дочь проявляла ее тихо, но даже походка ее вдруг стала легкой и быстрой, и, чем бы она ни занималась, она все время напевала, а на лице неизменно играла светлая улыбка. Много раз в эти недели приготовлений, глядя на счастливое лицо Ханано, мне приходила в голову мысль, что если — если — случится не знаю что, и она так и не попадет в страну своего счастливого детства, я все равно буду благодарна за эту светлую радость, за это время надежды. Ничто и никогда не сможет отнять у меня счастливых воспоминаний.
Пролетели заполненные всяческой суетой недели, и наконец наступило утро, когда дети, считавшие дни до отъезда, с ликованием объявили, что осталось всего десять дней. Десять дней! У нас было почти все готово, но, как бы тщательно человек ни планировал, всегда находятся незавершенные дела, которые остаются на последние суматошные дни.
Дети никогда не были в Нагаоке. Я много раз собиралась туда съездить, однако жизнь била ключом, и все время что-то мешало. Все же я не могла допустить, чтобы девочки уехали из Японии, так и не побывав там, где прах их бабушки упокоился рядом с прахом ее деда в ряду могил наших предков. И вот ранним весенним утром мы отправились в путь.
Как же отличалась эта поездка от той, что я совершила много лет назад, когда брат вез меня на учебу в Токио! Вместо нескольких дней пути, проведенных то сидя в высоком деревянном седле, то устроившись в качающемся каго, то трясясь по неровной дороге на рикше, мы добрались всего за четырнадцать часов езды на быстром комфортабельном поезде. Состав, пыхтя, уверенно пробирался по проложенной в горах узкоколейке через двадцать шесть тоннелей, представляющих собой одно из лучших в мире инженерных сооружений. Въезжая в тоннель, нас вдруг окутывала тьма, а потом так же внезапно вновь открывались залитые