В среду 5-го июня граф и графиня дю Нор посетили Академию наук. Кроме уже помянутого выше их сиятельства выслушали несколько речей: 1) Макер прочел записку о существенных свойствах запаха и о способе уничтожения зловония; 2) Лавуазье производил опыты усиления огня посредством лишения воздуха горючего начала (дефлогистация); и на этом огне он в короткое время взорвал железо и расплавил платину; 3) Порталь читал диссертацию о производимой болезнью перемене в голосе и о причинах этой перемены; 4) Добантон читал о травах, находимых внутри некоторой породы камней; 5) Рошу – о разнице в теплоте таких лучей, которые отражены различно. Г<осподин> Фонтанье выточил на токарном портретном станке своего изобретения медальон короля. При этом случае их сиятельствам поднесли кусок слоновой кости, выточенной Петром I в 1717 г. во время его пребывания во Франции и хранящейся в кабинете академии. После заседания их сиятельства осматривали залы академии. <..>
Рассказ великого князя Павла Петровича о видении ему Петра I
[Генриетта фон Оберкирх]
<..> 10 июля 1782 г. в Брюсселе Павел Петрович, путешествовавший под именем графа Du Nord, ужинал в обществе. Великая княгиня, утомившись путешествием и театром, который путешественники тотчас посетили по приезде в Брюссель, не была за столом. Ужин ли, жаркий ли летний вечер дал особенное направление разговору, только беседа скоро обратилась к чудесному: к явлению призраков и т. д. Каждый рассказал что-нибудь чудесное из собственного опыта; лишь один великий князь хранил молчание. <..>
– А что же вы, ваше высочество, – обратился принц де Линь к Павлу. – Или вам нечего рассказать? Разве в России нет чудесного? Или злым духам и колдунам не удалось расставить вам чары?
Великий князь поднял голову.
– Куракин знает, – сказал он, – что и мне было бы кой о чем порассказать, как и другим. Но есть воспоминания, которые я стараюсь удалить из памяти. Я и так уже вынес от них немало.
В комнате господствовало молчание. Великий князь посмотрел на Куракина, и во взоре его выразилось грустно-тяжелое чувство.
– Неправда ли, Куракин, что со мною приключилось кое-что очень странное? – спросил он.
– Столь странное, ваше высочество, что, при всем доверии моем к вам, я могу лишь приписать оное порыву вашего воображения. <..>
– Раз вечером или, пожалуй, уже ночью я в сопровождении Куракина и двух слуг шел по петербургским улицам. Мы провели вечер вместе у меня во дворце1 за разговорами и табаком и вздумали для освежения сделать прогулку инкогнито при лунном освещении. Погода была не холодна; это было в лучшую пору нашей весны, конечно, впрочем, весны не южных климатов. Разговор наш шел не о религии и не о чем-либо серьезном, а, напротив, был веселого свойства, и Куракин так и сыпал шутками насчет встречных прохожих. Несколько впереди меня шел слуга, другой шел сзади Куракина, а Куракин следовал за мною в нескольких шагах позади. Лунный свет был так ярок, что при нем можно было читать письмо, и, следовательно, тени были очень густы. При повороте в одну из улиц вдруг вижу я в глубине подъезда высокую худую фигуру, завернутую в плащ вроде испанского, и в военной, надвинутой на глаза, шляпе. Он будто ждал кого-то. Только что я миновал его, он вышел и пошел около меня с левой стороны, не говоря ни слова. Я не мог разглядеть ни одной черты его лица. Мне казалось, что ноги его, ступая на плиты тротуара, производят странный звук – точно как будто камень ударялся о камень. Я был изумлен, и охватившее меня чувство стало еще сильнее, когда я почувствовал ледяной холод в моем левом боку, со стороны незнакомца. Я вздрогнул и, обратясь к Куракину, сказал:
– Судьба нам послала странного сопутника.
– Какого сопутника? – спросил Куракин.
– Господина, идущего у меня слева, которого, кажется, можно заметить уже по шуму, производимому им.
Куракин раскрыл глаза в изумлении и заметил, что никого нет у меня с левой стороны.
– Как? Ты не видишь этого человека между мною и домовою стеною?
– Ваше высочество идете возле самой стены, и физически невозможно, чтобы кто-нибудь был между вами и ею.
Я протянул руку и точно ощупал камень. Но все-таки незнакомец был тут и шел со мною шаг в шаг, и звуки шагов его, как удары молота, раздавались по тротуару. Я посмотрел на него внимательнее прежнего, и под шляпой его блеснули глаза столь блестящие, что таких я не видал никогда ни прежде, ни после. Они смотрели прямо на меня и производили на меня какое-то околдовывающее действие.
– Ах! – сказал я Куракину – я не могу передать тебе, что я чувствую, но только во мне происходит что-то особенное.
Я дрожал, не от страха, но от холода. Я чувствовал, как что-то особенное проникало все мои члены, и мне казалось, что кровь замерзает в моих жилах. Вдруг из-под плаща, закрывавшего рот таинственного спутника, раздался глухой и грустный голос:
– Павел!
Я был во власти какой-то неведомой силы и механически отвечал:
– Что вам нужно?
– Павел! – сказал опять голос, на этот раз, впрочем, как-то сочувственно, но с еще большим оттенком грусти. Я не мог сказать ни слова. Голос снова назвал меня по имени, и незнакомец остановился. Я чувствовал какую-то внутреннюю потребность сделать то же.
– Павел! Бедный Павел! Бедный князь!
Я обратился к Куракину, который также остановился.
– Слышишь? – спросил я его.
– Ничего, – отвечал тот, – решительно ничего.
Что касается до меня, то этот голос и до сих пор еще раздается в моих ушах. Я сделал отчаянное усилие над собою и спросил незнакомца – кто он и что ему нужно?
– Кто я? Бедный Павел! Я тот, кто принимает участие в твоей судьбе и кто хочет, чтобы ты особенно не привязывался к этому миру, потому что ты долго не останешься в нем. Живи по законам справедливости, и конец твой будет спокоен. Бойся укора совести; для благородной души нет более чувствительного наказания.
Он пошел снова, глядя на меня все тем же проницательным взором. И как я остановился, когда остановился он, так и теперь я почувствовал необходимость пойти