Наконец пришли мы к большой площади, между мостом чрез Неву и зданием Сената2. Он прямо пошел к одному как бы заранее отмеченному месту площади; я, конечно, следовал за ним – и затем остановился.
– Прощай, Павел! – сказал он. – Ты еще увидишь меня опять здесь и кой-где еще.
При этом шляпа его поднялась как бы сама собою, и глазам моим представился орлиный взор, смуглый лоб и строгая улыбка моего прадеда Петра Великого. Когда я пришел в себя от страха и удивления, его уже не было передо мною.
На этом самом месте императрица возводит монумент, который скоро будет удивлением всей Европы. Это конная статуя из гранита, представляющая царя Петра и помещенная на скале3. Не я советовал моей матери избирать это место, выбранное или скорее угаданное призраком. И я не знаю, как описать чувство, охватившее меня, когда я впервые увидал эту статую. Я боюсь мысли, что могу бояться, что бы ни говорил кн<язь> Куракин, уверяющий, что все это было не более как сон, виденный мною во время прогулки по улицам. Малейшая подробность этого видения памятна мне, и я по-прежнему утверждаю, что это было видение, и все связанное с ним представляется мне так же ясно, как бы это случилось вчера. Придя домой, я нашел, что мой левый бок положительно окаменел от холода, и я почувствовал некоторую теплоту лишь несколько часов спустя, хотя тотчас же лег в теплую постель и закрылся как можно теплее.
Надеюсь, что вам понравилась моя история и что если я вас заставил подождать, то было из-за чего.
– Знаете, что это значит, ваше высочество? – спросил принц де Линь.
– Это значит, что я умру в молодых летах.
– Извините, если я не сойдусь с вами во мнении. Я полагаю, что это доказывает неоспоримо две вещи. Во-первых, что не надобно выходить ночью, когда клонит ко сну, и во-вторых, что не следует ходить слишком близко к домовым стенам, промерзшим, в таком климате, как у вас. Другого заключения из этого я не могу вывести. Призрак вашего знаменитого прадеда существовал лишь в вашем воображении, и я не сомневаюсь, что на верхней одежде вашей осталась пыль от домовых стен. <..>
Переписка Екатерины II с великим князем Павлом Петровичем и великой княгиней Марией Федоровной
[1786 год]. О предстоящем путешествии императрицы
Великий князь и супруга его – императрице [73]
[Без даты]
С величайшим прискорбием пишем сии строки Вашему императорскому величеству, только что узнав о Вашем намерении взять с собой наших сыновей в предпринимаемое Вами большое путешествие. В первые минуты волнения и горести, ощущенные нами при этом известии, под влиянием слишком сильного впечатления, чтобы быть в состоянии выражаться изустно, мы прибегаем к письму, чтобы выразить Вам, государыня, все, что мы испытываем по сему случаю. Мысль быть в разлуке с Вашим императорским величеством в течение шести месяцев была уже сама по себе тяжела для нас, но долг принудил нас уважить молчание ваше, государыня, по поводу путешествия этого и скрывать горесть нашу; но известие о данных Вами приказаниях касательно приготовлений к путешествию сыновей наших довершило нашу скорбь, ибо уже одна мысль, государыня, быть в разлуке с Вами и с ними слишком тягостна для нас. Говорим по опыту, и воспоминание о том, что мы выстрадали во время подобной же разлуки [74], делает для нас невыносимою ту мысль, что мы опять находиться будем в таком же положении. Благоволите прочитать сии строки снисходительно и милостиво: обратите внимание Ваше на то умиление, с которым они писаны, обращаемся к материнскому сердцу Вашему, да будет оно судьей нашим, и тогда мы можем не опасаться более отказа. Осмеливаемся начертать Вам, государыня, картину наших страданий, опасений и беспокойств по поводу путешествия детей наших. Страдания наши будут Вам очевидны, государыня, если соблаговолите вспомнить об ужасном положении, в котором мы находились в ту минуту, когда выезжали из Царского Села в чужие края. Минута эта так ужасна, Ваше величество, что одно воспоминание о прощании нашем с Вами и с детьми нашими – тогда еще младенцами – до сих пор тяжело для нас, и мы поистине не сознаем в себе сил вынести еще подобную минуту. Опасения наши, государыня, основываются на здоровьи детей наших, нежный возраст которых возбуждает сомнения, вынесут ли они утомление долгого пути, предпринятого среди зимы, и перемену климата, тем более что у сыновей наших еще не было болезней, обыкновенно свойственных их возрасту. Беспокойство наше основывается на том, что путешествие это и сопряженные с ним развлечения могут замедлить успехи их воспитания [75]. Вот, государыня, верный и откровенный отчет о том, в каком положении сердца наши, а Ваше императорское величество слишком справедливы и милостивы, сердце у Вас слишком нежно, чтобы Вы не снизошли к мольбам отца и матери, которые после уважения и привязанности к Вам не знают более сильного чувства, как любви, связующей нас с детьми нашими.
Императрица – великому князю с супругою
[Без даты]
Любезнейшие дети мои. Мать, видя огорчение своих детей, может только советовать им умерить огорчение это, не питать черных, уныние наводящих мыслей, не поддаваться скорби расстроенного воображения, а обращаться к доводам здравого смысла, которые могут утешить подобного рода скорби и усмирить душевную тревогу. Дети ваши принадлежат вам, принадлежат мне, принадлежат государству. С самого их младенчества я вменила себе в обязанность и за удовольствие считала прилагать о них нежнейшие попечения. Вы неоднократно выражали мне изустно и письменно, что на заботливость мою о них смотрите как на истинное счастие для детей ваших и что лучшего для них ничего быть не может. Я нежно люблю их. Вот как я рассуждала: в разлуке с вами для меня будет утешением, чтобы они были близ меня, из пятерых – трое останутся при вас; неужели же мне одной, на старости лет, в течение шести месяцев быть лишенной удовольствия иметь при себе кого-нибудь из моей семьи? Что касается до здоровья сыновей ваших, я вполне убеждена, что путешествие это укрепит физические и душевные их силы. Разница в климате до