В рапорте 2 марта 1810 года императрице Опперман между прочим писал, что так как желательно было бы, однако же, изложить великим князьям технические названия артиллерийские по части теоретической и практической на русском языке, то он и предлагает для преподавания артиллерии полковника артиллерии Маркевича (состоявшего при Втором кадетском корпусе) <..>
Это предложение было принято, как и предыдущее, и полковники Джанотти и Маркевич поступили в число преподавателей великих князей с 1 мая 1810 года.
Маркевич, занимая своих воспитанников серьезными упражнениями, в то же время искал доставлять им и некоторые развлечения: так, например, мы видим из ежедневных кавалерских журналов, что вскоре по своем поступлении, и именно летом 1810 года, он уже делал для них в Гатчине небольшие фейерверки; предметом же своим он занимал их не только теоретически, но и практически, упражняя, между прочим, в черчении (для чего сам даже покупал нужную бумагу большого формата), снятии местностей и проч.
К преподаванию тактики (в 1812 году) Опперман избрал сочинение Гибера [64], считая его лучшим для изучения новейшего способа вести войну и опираясь в этом «на отзывах Фридриха Великого, Вашингтона и Наполеона».
Вместе с тем великому князю начато было изложение истории кампаний Тюрення, принца Евгения [65], Фридриха Великого, Суворова и Наполеона.
Джанотти, по словам современников, успел приобрести особенное расположение своего ученика, который и впоследствии продолжал очень его любить. <..>
Известный в истории науки профессор Шторх, преподававший краткие курсы политической экономии великим княжнам Анне и Екатерине Павловнам, подал в марте 1810 года императрице Марии Феодоровне весьма пространную записку, в которой изъяснял необходимость начать с Николаем Павловичем курс, обнимающий собою все политические науки в их общей связи и взаимном действии. <..>
Приходо-расходные книги свидетельствуют, что в 1813 году к Николаю Павловичу определено было несколько новых профессоров, а именно: в майской трети начато производство жалованья сейчас названному нами действительному статскому советнику Шторху, коллежскому советнику Кукольнику и коллежскому советнику Балугьянскому. В предыдущей главе мы уже видели из собственного рассказа императора Николая барону Корфу, что Шторх преподавал политическую экономию, Кукольник – естественное право, а Балугьянский – энциклопедию, или историю права. Как шли их уроки, можно заключать из того же рассказа императора Николая: эти три профессора поступили к нему в одно время, и все три одинаково ему наскучили. Наука законоведения осталась совершенно вне учебного курса великих князей.
В том же 1813 году был определен профессор Вольгемут для преподавания физики (вместе с Крафтом или, вероятнее, в замену его). Вольгемут, по-видимому, производил очень много физических опытов, потому что в приходо-расходных книгах упоминается весьма часто о составах, инструментах и проч., употребленных им для сего, и о выдачи ему на сей предмет особых сумм.
Наконец, в том же году начались, вероятно, и уроки английского языка, потому что только с июня 1813 года упоминается в числе лиц, получавших жалованье, учитель английского языка Седжер. Кажется, сама императрица Мария Феодоровна была заинтересована этим языком, начинавшим входить в моду в последствие тогдашней политической роли Англии, и если начали преподавать его великому князю в 1813 году (когда Николаю Павловичу было уже почти 17 лет), то есть все основание заключить, что на это решились вследствие принятого императрицею после низвержения Наполеона намерения послать великого князя в Англию.
Любил ли Николай Павлович уроки английского языка, неизвестно, но, по крайней мере, он научился ему и говорил на нем довольно бегло [66].
При этом последнем, полном составе учителей и преподавателей великий князь провел остальное время своего воспитания, которое, по намерению императрицы, должно было продолжаться до 18-го года <..> И, если судить вообще по дневным журналам, то должно бы предположить, что успехи в науках были весьма значительные: начиная с 1809 года эти журналы становятся все более и более лаконическими, всякий день императрица должна была прочитывать, почти без всякого изменения, фразу кавалеров, что «великий князь учился и вел себя очень хорошо», и такие отзывы тянутся длинною, непрерывною цепью, перемежаясь и разнообразясь в своей монотонии единственно заметками о здоровье Николая Павловича, когда ему случалось простудиться и в продолжение нескольких недель кашлять или страдать болью в голове и животе. Но на длинных интервалах встречаются отзывы, как бы невольно вырывающиеся у того или другого кавалера и нарушающие принятое намерение находить занятия великого князя, – уже юноши, близкого к эпохе окончательного отлучения всех воспитателей и преподавателей, – отличными. Так, в феврале 1809 года читаем: «поведение его высочества было весьма хорошо; но нельзя сказать того же об учебных занятиях, – не потому, чтобы уроки дурно шли, но потому, что желательно бы, чтоб он был занят своим предметом и внимателен к тому, что ему говорят, чтоб он более действовал сам собою и не приводил в необходимость повторять все одно и то же или напоминать ему то, что он уже знает». В том же феврале читаем еще: «великий князь очень хорошо учился, кроме русского урока, который был только что изряден, потому что он мало размышляет и забывает самые простые вещи». В сентябре 1810 года мы находим, что, несмотря на все предшествовавшие рассказы об успехах в латинском языке, великий князь сильно и в сердцах жаловался на «невыносимые трудности» этого языка, чего бы, конечно, не могло быть, если бы он действительно успевал так, как повествовали журналы. Одна обмолвка дневных журналов иногда опровергает целые сотни страниц угодливых похвал. Мы уже говорили, со слов самого Николая Павловича, что он терпеть не мог латинского языка, никогда порядочно ему не выучился и немного выученное потом тотчас же забыл.
О причинах, по которым императрица захотела, чтоб Николай Павлович учился греческому языку, мы узнаём из одного рапорта Аделунга императрице (от 8 октября 1813 года): «Когда вашему величеству благоугодно было, – говорит он, – повелеть мне заняться с его императорским высочеством началами греческого языка, вы соизволили прибавить, что познание этого языка вам кажется необходимым для понимания весьма многих терминов из области наук, искусств и разговора, происходящих от греческого языка и принятых во французский. <..> Чтобы придать этим занятиям более занимательности, я присовокупил объяснение военных греческих древностей, рассказы об их празднествах и играх, описание городов Геркуланума и Помпеи и многие другие предметы, столько же сообразные с