Одно, в чем ни один из преподавателей и воспитателей Николая Павловича никогда ему не отказывал, это была чрезвычайная его память. Примеров ее в отношении к учебным предметам можно бы привести весьма много, но достаточно будет и одного отзыва журнала 1811 года 10 января: «репетиция космографии была, – сказано тут, – новым доказательством превосходной памяти великого князя, потому что он, в продолжение многих уже лет не занимаясь этим предметом, вполне, однако же, удовлетворил всем вопросам». <..>
В продолжение последних лет своего воспитания Николай Павлович сохранил всю ту строптивость и стремительность характера, всю ту же настойчивость и желание следовать одной собственной своей воле, которые уже и в предыдущий период давали столько заботы его воспитателям, и с возрастом эти качества даже еще более усиливались. Несколько примеров из дневных журналов могут дать достаточное понятие о физиономии этого своеобразного характера в описываемую эпоху и об отношениях Николая Павловича к окружавшим его лицам.
Еще характернее следующая черта: в конце того же 1809 года Арсеньев за что-то по обыкновению выговаривал и читал наставление великому князю. Вероятно, все это сильно надоело последнему, и он, наконец, вскричал: «Вам это не нравится, – а я привык так делать!». Арсеньев грозился жаловаться, ожидая (говорит он), что Николай Павлович, как прежде в случае грубости или дерзости бывало, станет просить прощенья, но он остался при своем. Однако же на другой день, когда прошел первый пыл заносчивости, великий князь раскаялся и просил у Арсеньева извинения, но отнюдь не из страха наказания, а сожалея, что огорчил воспитателя, который был ему предан.
В этом и следующих годах воспитатели часто жаловались на его «желанье повелевать», и иногда он лучше предпочитал чего-нибудь лишиться, чем сделать не по-своему: так, например, в апреле 1811 года доктор Рюль запретил ему за обедом по причине небольшого расстройства желудка жареную баранину со шпинатом, которую тут подавали великому князю и заменили это блюдо телячьими котлетами, и как не слушались его просьб позволить ему баранину, то он сказал, что «ничего не хочет, потому что сыт».
Новостью в этот период было то, что Николай Павлович вдруг полюбил фарсы, каламбуры, слишком неумеренную (по словам воспитателей) и неуместную веселость. «II veut toujours briller par des bons mots, – пишут кавалеры, – il est toujours le premier a en rire a gorge deployee et s'en applaudit seul, en interrompant souvent les discours des autres» [67]. Когда же Дамсдорф пробовал останавливать эту вновь появившуюся страсть к фарсам, «il affecte de ne pas y faire attention» [68].
На бильярде и в бостон он играл в это время с прежнею заносчивостью и стремительностью, с прежним же «слишком большим желанием выиграть», – говорят журналы. Одним из любопытных фактов этого периода представляется тот, что продолжающееся крайнее пристрастие великого князя ко всему военному думали победить рассудком, убеждением, заставляя его самого рассуждать об односторонности такого направления и тем навести, наконец, на новую дорогу. Так, однажды задано было темою русского сочинения: «Доказать, что военная служба не есть единственная служба дворянина, но что и другие занятия для него столько же почтенны и полезны!» Что же из этого вышло? Великий князь, не поддаваясь расчету своих воспитателей, вместо ожидаемых рассуждений просто ничего не написал, так что наконец Ахвердов, объясняя себе это пассивное упорство недостатком внимательности или предубеждением в пользу военного сословия и сжалившись над великим князем, сам продиктовал ему все сочинение, о чем и записал в дневной журнал императрице.
Если так шло в учебных занятиях и во внутреннем домашнем быту великого князя, то во внешности своего обращения с посторонними лицами он все более и более приобретал ту свободу, то приличие, те царственные, величественные манеры, которые впоследствии столько его отличали. Уже в январе 1809 года кавалеры отзываются с похвалою о приеме, сделанном им французскому и австрийскому посланникам и другим лицам; с летами уменье принимать представлявшихся ему с особенною грациею, умом и достоинством постоянно увеличивалось, и с этой стороны воспитателям не было возможности делать какие-нибудь замечания.
Заметим еще, что в течение 1810-го и 1811 годов великий князь очень любил верховую езду и много употреблял времени на это занятие, так же, как и на рисование. В 1810 году донские казаки представили через нарочно присланного урядника с товарищами несколько своих лошадей в подарок обоим великим князьям, и, вероятно, лошади эти также служили для любимой тогдашней его забавы.
Наконец, нельзя не упомянуть, что Николай Павлович, соображаясь с волею своей родительницы, в течение этого периода продолжал носить попеременно с военным платьем гражданское, и даже, совершенно наперекор привычкам последующих годов, одевался зимою чрезвычайно тепло, нося зимою не только собольи сюртуки и теплые бекеши, но и медвежьи кирейки, шубы, круглые шляпы на вате, теплые перчатки и рукавицы и проч. Так велось до конца 1813 года, в котором в последний раз упоминается о штатском платье (фраках и пр.). С 1814 года в приходо-расходных книгах уже говорится об одних только мундирах и прочих подробностях военного костюма: шубы и бекеши заменяются военною шинелью, круглые шляпы – одними фуражками и шляпами треугольными.
Этот в некотором роде переворот во всех внешностях жизни, совпадающий с прекращением в начале 1814 года постоянных учебных занятий, имел своею причиною истечение того срока, который был назначен императрицею для воспитания великого князя Николая Павловича. Еще в июне 1813 года ему минуло 17 лет, и классы его по первоначальному плану его родительницы тогда уже должны были кончиться; но она все старалась несколько продлить срок и удержать еще немного своего сына в классных