– О чем я спрашивала? Я ничего такого не помню.
– Нет, ты спрашивала! И ты прекрасно все помнишь! Ты спрашивала меня о том, была ли у папы другая женщина! Конечно, мне нелегко об этом говорить. Очень нелегко.
– Так и не говори ничего, мам! Я уже знать не хочу! Мне не надо! Это лишняя для меня информация, не надо!
– Это мне надо, Асенька. Мне надо… Мне…
Ася взглянула осторожно маме в лицо – так и есть, готова расплакаться. Но зачем тогда? Зачем она сама завела этот разговор?
– Да, я готова тебе ответить, – сглотнув комок в горле, тихо продолжила мама. – У папы была другая женщина. Ее тоже Марией зовут. И я даже знаю, как он ее называл. Слышала как-то, говорил с ней по телефону. Он ее называл очень нежно – Маруся.
– А ты что, подслушивала, да?
– Ась, ну зачем ты так… Вовсе я не подслушивала. Просто случайно получилось.
– Понятно. Значит, она Маруся, да? Это что же, папа для удобства себе такую любовницу нашел? Чтобы в именах не путаться, да?
Мама поежилась слегка, Асе даже показалось, втянула голову в плечи. Ну вот зачем она так? Так грубо, так зло, так насмешливо? Ведь маме и без того сейчас нелегко, наверное. Хотя как еще можно на такие откровения реагировать, если не грубо и не зло? Радоваться этому надо, что ли? Вздыхать умильно – ах, прелесть какая? У папы, оказывается, любовница была, да, мамочка?
– Ну зачем ты так, Асенька, не надо так, – тихо ответила ей мама, жалко улыбнувшись. – Да, имена у нас одинаковые, да, так совпало. Но знаешь, я как увидела ее на кладбище, так сразу и поняла: она и впрямь Маруся. Хрупкая такая, нежная. Трогательная. Жалкая немного.
– У тебя были силы ее рассматривать? Надо же. Я думала, ты ничего и никого вокруг себя от горя не видишь.
– Да, так и есть. Ничего и никого не видела. А вот ее увидела. Ты не поймешь, конечно, почему, но я попытаюсь тебе объяснить. Понимаешь ли, Асенька, это ведь моя застарелая боль. И страх, и горький интерес. Знаешь, в такие моменты все иначе выглядит. Боль, которая так мучила раньше, уже не кажется болью, и страха нет, и прежняя горечь кажется мелкой по сравнению с горечью утраты. Мне даже подойти к ней захотелось, обнять. Поплакать вместе.
– Ну это уж лишнее, мама! Совсем не понимаю, куда тебя понесло! Она же, эта Маруся, она ведь на мужа твоего претендовала, она нагло вмешалась в твою семейную жизнь! Да она права не имела, в конце концов! А ты… Обнять и плакать! Какие высокие отношения, боже мой! Нет, совсем тебя не понимаю.
– …а рядом с ней сынок ее стоял, – тихо продолжила мама, будто и не слышала ее гневных возгласов. – Знаешь, мне показалось, он так сильно на папу похож. Просто одно лицо!
– Тебе показалось, мам. Нисколько не похож. Ничего общего.
– А ты тоже его увидела, да? Там, на кладбище?
– Нет. Он приходил ко мне. Довольно наглый мальчонка, с ходу потребовал, чтобы я согласилась на генетическую экспертизу, родство подтвердить захотел. А потом кусок наследства оттяпать, представляешь?
– Но ведь он имеет право, Ась. Он же папин сын.
– Что?! Что ты сейчас сказала, я не поняла? На что он имеет право?
Ася смотрела с ужасом, будто перед ней была не мать, а чужая женщина. Чувствовала, как злость с силой бьется в висках, в груди, в сердце. И понимала уже, что ее несет, и надо бы остановиться, и уже нет возможности это сделать. Вон даже голос зазвучал злобным шипением, на тихой и низкой ноте:
– Право имеет, говоришь? Какое такое право? Да ты хоть примерно представляешь, о чем идет речь? И какое наследство придется делить, представляешь? Ты думаешь, у папы горы золотые были? Дома, заводы, корабли и пароходы? Да ты жила с ним как за каменной стеной и знать ничего не знала, как ему все дается! Ты только получала, тратила, как сыр в масле каталась! Ты носа не высовывала из своего благополучного бытия! И теперь ты рассуждать взялась, что этот парень имеет право на часть наследства? То есть имеет право меня обобрать, вашу с папой законную дочь?
– Асенька, остановись, что ты говоришь, – вскинула руки мама, выставила перед ней раскрытые ладони. – Не надо так со мной, Асенька!
– А как надо, мам? Если ты глупости говоришь? Как надо? Ты хоть подумала, с чем ты сама останешься, если придется наследственную массу делить? Что тебе, может, придется продать эту квартиру, поменять на худшую. И дачу продать.
– Но если так надо, то что же… Я могу… Не страшно… – испуганно пролепетала мама.
– А я не могу! А мне страшно! Я этого не хочу! И поэтому давай с тобой определимся раз и навсегда: нет у нашего папы никакого сына! Я ничего такого знать не хочу! Не было и нет! Есть только одна дочь, это я! Анастасия Ивановна Говорова! Тебе это понятно?
– Но Асенька, так же нельзя… Это будет по меньшей мере несправедливо. Папа будет недоволен.
– Папы нет, мам. Папа умер. Сегодня был девятый день, его душа уже попрощалась с нами.
– Асенька, но он же все видит. Он сейчас здесь, с нами, Асенька. Все видит и слышит. И поэтому мы должны, понимаешь? Мы должны. Да, тебе трудно сейчас, и я тебя прекрасно понимаю. Мне тоже трудно, но так надо. Это наш долг перед ним.
– О, ты о долге заговорила, надо же! А когда папу от первой жены уводила, ты о долге не вспоминала? Да и что мы должны? Кому мы должны? Мы ничего никому не должны, мама! Ну что ты на меня так смотришь, разве я не права?
Ася и впрямь удивлялась этому странному взгляду мамы – вдруг промелькнуло в нем что-то решительное. Хотя где решительность и где мама? Никогда она решительной не была. Откуда вдруг такое упорство взялось? От обиды? Что с ней родная дочь так нехорошо разговаривает? И откуда такие жесткие нотки в голосе?
– Мы должны признать этого мальчика наследником, если он так хочет. Мы должны, Ася! И отец бы этого хотел, я уверена.
– Да? А почему он тогда сам его не признал? Не привел к нам, не познакомил, если своим сыном считал?
– Я не знаю. Наверное, были какие-то причины. Может, планировал позже это сделать. Он же не собирался умирать так рано!