– Мы этого уже не узнаем никогда, мам. Планировал, не планировал… Может, он уверен был, что это не его сын? У кого теперь спросишь?
– Вот именно, ни у кого не спросишь. И поэтому мы сами должны.
– А я еще раз повторяю: ничего мы не должны! Выбрось эти мысли из головы, мам! И даже думать не смей!
– Ну думать ты мне не запретишь, допустим. И не надо мной командовать, ладно?
– Да я не командую, я прошу. Я не хочу проблем, вот и все. Для тебя не хочу проблем, мама. И давай уже прекратим этот спор. Еще не хватало, чтобы мы из-за этой Маруси поссорились!
– И все-таки я очень виновата перед папой, Асенька! Я должна как-то искупить свою вину.
– В чем ты виновата, не понимаю?
– В том, что не призналась ему, что все знаю про него и про Марусю. Он же думал, что я ничего не знаю, Ась! А я… Я знала и молчала. И он так и не признался, не хотел мне больно сделать. Берег меня. Может, если бы сказал, то все было бы по-другому.
– Что было бы по-другому? Ты бы отпустила его к этой Марусе?
– Нет, не отпустила бы. Изо всех сил бы держалась. Я без него не смогла бы жить, что ты. Я и сейчас уже не живу, мне кажется. Но по крайней мере он бы не прятал сына, не страдал бы. Я бы приняла его сына.
– Но ведь жить с этим знанием, что у мужа есть другая и что ребенок там есть, – это же очень тяжело, мам! Это же невыносимо, в конце концов! Это же все время чувствуешь себя униженной, сама себя презираешь! Да как же ты с этим жила, мам?
– Поначалу да, так и было. И униженность, и презрение к себе было. А потом я привыкла как-то. Оправдала себя. В конце концов, у меня был веский аргумент для оправданий.
– И какой же?
– Ты, Асенька. Я хотела, чтобы ты росла в полной семье. Чтобы ты была счастлива. В конце концов, это ведь обычная женская мудрость. Разве нет?
– Ну да, ну да… Такая хорошая отмазка – эта пресловутая женская мудрость! Если женщина терпит унижение, измену, уродует свою душу, то почему бы не уцепиться за женскую мудрость, как утопающий хватается за соломинку? Нет, я бы никогда ничего подобного терпеть не стала.
– Не зарекайся, Ася. Жизнь – сложная штука, мало ли что еще впереди тебя ждет. Вот погоди, будут дети – ты тоже испугаешься им жизнь испортить.
– Не испугаюсь. Это ты всего боишься, а я не боюсь. Это ты молчала, когда знала, что отец тебе изменяет, а я бы не молчала. Да тебе просто не хотелось удобства жизни терять, вот почему ты молчала! А вовсе не из-за меня! А теперь, значит, в благородство поиграть захотелось, да? Ах-ах, надо признать наследником бедного мальчика, ах, папа бы так хотел! Да тебе же плевать по большому счету на эту Марусю и ее сына, тебе сейчас хочется выглядеть достойной и благородной в собственных глазах! А о последствиях ты не думаешь! Мы должны, и все тут!
– Да, мы должны.
– Это ты должна, если уж на то пошло. А я ничего не должна. Никому. Ничего. Не должна.
– Это же эгоизм, Ася. Это чистой воды эгоизм.
– Это у тебя эгоизм, мамочка. А со мной как раз все в этом смысле нормально. Ничего Марусин сын не получит – фигу ему! Я так сказала! И не суйся в это дело вообще, поняла?
Она не стала ждать, что ответит ей мама. Подскочила, унеслась в прихожую. Быстро оделась, открыла дверь… И не удержалась, хлопнула ею от души. И даже лифта ждать не стала, быстро начала спускаться по лестнице. Услышала, как в сумке надрывается телефон.
Митя звонит, наверное. Волнуется. Любит он ее. Без обмана любит. Без этой уверенности нельзя жить, ведь так? Это же мучение страшное, как женской мудростью ни прикрывайся. Нельзя, нельзя жить компромиссами, можно жить только правдой. А правда всегда одна. Это – черное, это – белое, и точка!
* * *
Машенька вздрогнула от хлопка двери, сложила обе ладони на груди. Посидела так недолго, слушая тишину. На душе было маетно после разговора с дочерью, еще и голова разболелась, и все тело ломило от тоски и усталости. И без того день был трудный и горестный, еще и Ася так себя повела. Да, у нее трудный характер, но ведь надо сдерживать его как-то, хотя бы в отношении матери! Обидно…
Ну вот что она такого ей сказала? И разве она не права? Разве это плохо – решить все по справедливости? Подумаешь, нашла, чем испугать – квартиру, мол, менять придется и дачу продать. Да ради бога, нужна ей эта огромная квартира! И дачу она никогда не любила. Ничего ей для себя не надо! Зачем? Если она теперь одна, если Вани нет.
Хотя и понятно, что дочь рассуждает эгоистически: мол, зачем все отдавать кому-то, если она есть, наследница? Все только ей должно остаться! Но ведь если по совести, ведь этот мальчик – он Ванин сын. И она о нем знала, и молчала, что знает! Несла на себе этот груз. Выходит, Ваню обманывала? И бог знает, что он пережил, разрываясь меж ней с Асей и этой Марусей с сыном. И почему хотя бы теперь не искупить свою вину?
Жаль, что Ася ее понять не хочет. Придется еще с ней говорить на эту тему. Потом снова к ней возвращаться с новыми силами и новыми доводами. А на сегодня все. Не надо думать об этом. Устала. Даже поплакать сил нет.
В гостиную заглянула Люся, проговорила жалостливо:
– Как вы, Мария Александровна? Я слышала, вы ссорились с Асей, она даже кричала на вас… Отчего вы ссорились, простите меня за любопытство?
– Нет, мы не ссорились, Люсенька. И Ася на меня не кричала, просто у нее голос такой. Ты же знаешь, какая она импульсивная, заводится с пол-оборота.
– Да хорошая она у вас! Умница и красавица! Вы уж простите, но я слышала, о чем вы говорили. Не мое дело, конечно, но ведь Асенька права, я думаю. Нельзя ничего уступать из наследства, это же все Асино. И ваше тоже. Вы же так с ней навсегда поссориться можете! Она ж не простит! А жить-то вам с Асей дальше, а не с кем-то