Внутри воздух оказался еще холоднее, чем снаружи. Летний павильон состоял из большой передней комнаты и маленькой задней – в теплую погоду слуги держали там вино, сладости и любые другие лакомства, которые желали отведать хозяева и гости.
Дрожащая Мария сжалась в комок и поплотнее запахнула плащ. Ну за что ей такое наказание? Она же просто хотела, чтобы все было хорошо, как раньше.
К ужасу Марии, снаружи послышались шаги и мужские голоса. К павильону кто-то приближался. Девочка попятилась. Держась за стену, она добралась до приоткрытой двери, ведущей в заднюю комнату, и проскользнула внутрь. Мария хотела закрыть дверь, но не решилась: вдруг скрип ее выдаст?
Тяжелая входная дверь павильона с шумом распахнулась. Какой-то мужчина пробормотал себе под нос ругательство. Мария вжалась в стену.
– Клади его сюда.
– А теперь что прикажете, хозяин?
– Жди на улице, да смотри в оба. А я скоро вернусь. Надо запереть ворота.
Девочка узнала первый голос. Человек, которого назвали хозяином, – дядя ван Рибик. Должно быть, мужчины вошли в сад через дверь в стене за павильоном. Эта дверь вела в переулок в дальней части Слотер-стрит, и обычно ее запирали и на замок, и на засов.
Удаляющиеся шаги стихли. Мария осталась одна, но здесь она в западне. Второй мужчина где-то возле двери. Тут девочка услышала, как он вернулся в павильон. Незнакомец тяжело дышал, будто запыхался. Мария уловила шорох, потом тихий, приглушенный шлепок: похоже, на каменный пол что-то упало. А затем раздался новый звук, самый громкий – звон монет.
Время шло, но Ханна не появлялась. Может быть, затаилась где-нибудь в темноте. Хотя, скорее всего, она заметила рядом с павильоном движение и вернулась в дом. Мария так продрогла, что ей пришлось сунуть в рот складку плаща, чтобы зубы не стучали. Все чувства смешались воедино – и страх, и холод, и угрызения совести из-за смерти Эббота. Она понимала, что Господь наказывает ее за грехи и нынешние страдания – всего лишь малая толика кар, ждущих ее в преисподней: там будет в десять тысяч раз хуже.
Мария не слышала, как вернулся дядя. Но вот зазвучали два голоса, его и слуги: оба тихонько переговаривались, но чем ближе они подходили к внутренней двери, тем явственнее звучала их речь.
– Он же вот-вот очухается, – сказал слуга. Мария уловила характерный ирландский акцент. – И что мы тогда будем с ним делать?
– Отведем на конюшню, – ответил дядя ван Рибик. – Там мы быстро развяжем ему язык.
– А вдруг кто-нибудь услышит?
– Не услышат. И смотритель, и его сын ушли. До утра они точно не вернутся. А больше там никого нет. Хозяева лошадей в городе теперь не держат, пользуются общественной платной конюшней.
– А если Джонсон будет играть в молчанку?
Дядя Хенрик тихонько рассмеялся:
– Я знаю, где лежат ключи. Втолкнем его в вольер ко льву. Увидит эту зверюгу и сразу выложит все, что нам нужно.
* * *
Тем вечером Маргарет Уизердин пришла на Генриетта-стрит. Они с мужем Сэмюэлом были слугами Джеймса Марвуда: он давал им крышу над головой в своем доме в Савое, одевал обоих и платил им жалованье, а взамен они стояли на страже его интересов – только его одного, и больше ничьих. Но за прошедшие несколько лет между Маргарет и госпожой Хэксби наладились своего рода приятельские отношения.
Этих двух женщин трудно было назвать подругами, ведь разница в их общественном статусе не позволяла развиться полноценной дружбе. Однако нельзя было сказать, что Маргарет работала на Кэтрин, хотя иногда в благодарность за оказанные услуги госпожа Хэксби давала ей деньги или делала подарки. Со стороны Маргарет свою роль сыграло любопытство, ведь она ни разу прежде не встречала женщину, похожую на госпожу Хэксби. Одним словом, несмотря на обстоятельства, между ними возникла своеобразная дружба: назовем это так, за неимением более точного определения.
Два года назад, когда умер господин Хэксби, Марвуд велел Маргарет оказывать молодой вдове всяческую помощь и поддержку. В те дни и в чертежном бюро, и в квартире этажом ниже царили горе и неуверенность в завтрашнем дне. Горничной Кэт, Джейн Эш, тогда едва исполнилось тринадцать, и ей нельзя было доверить ничего, кроме простейших обязанностей. Теперь же, в значительной степени благодаря Маргарет, Джейн многому научилась и толку от нее стало больше, но она по-прежнему оставалась совсем еще юной и, увы, не блещущей умом девицей. В результате хозяйством на Генриетта-стрит управляла Маргарет Уизердин. С уверенностью, рожденной опытом, Маргарет советовала, как чинить тонкое белье или выводить пятна с ковра. Она знала, когда булочник завышает цену, и от имени Кэт неоднократно разбиралась с этим пройдохой лично. А еще Маргарет выступала источником всевозможных сведений и даже наставницей в делах, которые женщины обсуждают лишь друг с другом. Маргарет знала себе цену. Милостиво дозволяя Кэт вручить ей подарок, денежный или же любой другой, она принимала его без неуместного подобострастия.
Два-три раза в неделю жена Сэма заглядывала на Генриетта-стрит, чаще всего ближе к вечеру – в это время ее присутствие в Савое обычно не требовалось. Марвуду было известно, что она заходит к госпоже Хэксби, но вряд ли хозяин догадывался, как часто его служанка бывает в доме под знаком розы. В любом случае он никогда не обсуждал эту тему с Кэтрин, да и она с ним тоже. Однажды Кэт напрямую спросила у Маргарет, не возражает ли Марвуд против ее постоянных отлучек.
Та пожала плечами:
– Госпожа, я исполняю все свои обязанности и даже более того. А еще слежу, чтобы ни Сэм, ни юный Стивен не отлынивали от работы. Господин Марвуд это знает и без лишней надобности не учиняет мне допросов. Он хороший хозяин.
Ответ прозвучал почти как укор. Маргарет была предана и Марвуду, и Кэт, но только по-разному.
* * *
Встреча в Горинг-хаусе заняла больше времени, чем рассчитывала Кэт. Потом она нанесла визит потенциальному клиенту на Пэлл-Мэлл, таким образом задержавшись еще больше. На Генриетта-стрит она вернулась только вечером. Поднявшись по лестнице в свою квартиру – комнаты, расположенные прямо под чертежным бюро, – Кэт услышала в спальне голоса.
Маргарет, плотно сбитая краснолицая женщина с короткими ногами и копной черных кудрей, стояла на коленях возле кровати, а перед ней тянулся ряд туфель, которые Джейн выставила для проверки, будто солдат на параде. Когда в комнату вошла хозяйка, Маргарет встала и, сделав чисто формальный книксен, доложила:
– Эта глупая девица чистила обувь, не дождавшись, когда грязь высохнет! – В доказательство она продемонстрировала туфли с ремешками и на двухдюймовых каблуках. –