Он ждал, пока мой брак рухнет. А когда он рухнул, я исчезла. И он меня искал. Год. Каждый день. Пока не нашел.
Я сидела на стуле, сжимая в руках фотографию, и чувствовала, как что-то внутри меня меняется. Не ломается — нет, ломаться уже нечему. Меняется. Как будто лед, который я считала вечным, начал подтаивать с краев.
Я не хотела, чтобы он таял. Я хотела, чтобы он был вечным. Я хотела быть замороженной, нечувствительной, мертвой. В мертвом не больно. В мертвом ничего не чувствуешь. А я чувствовала. Слишком много.
Зазвенел звонок. Я вздрогнула, выронила фотографию. Она упала на пол, стеклянной стороной вниз. Я наклонилась, подняла ее, перевернула. Его взгляд. Все тот же взгляд.
Звонок прозвенел снова, настойчивее. Я подошла к двери, посмотрела в глазок. Катя. Я отперла, впустила ее.
Она вошла, оглядела мастерскую, остановилась взглядом на мимозе на прилавке.
— Показывай, — сказала она.
Я протянула ей фотографию. Она взяла, посмотрела, и я увидела, как меняется ее лицо. Сначала удивление, потом понимание, потом что-то еще — мягкое, почти нежное.
— Роза, — сказала она тихо. — Он же… он же тебя любит.
— Не говори так.
— Почему? Это же очевидно. Посмотри на это. — Она поднесла фотографию к моему лицу. — Это не просто взгляд. Это… я не знаю, как это назвать. Обожание? Поклонение? Он смотрит на тебя так, как смотрят на святых.
— Прекрати.
— Роза, — Катя взяла меня за плечи, заставила посмотреть на нее. — Ты что, не понимаешь? Этот человек искал тебя год. Он присылает тебе цветы. Он оставляет фотографии, на которых видно, что он любил тебя еще тогда, когда ты была замужем за его братом. Он не делает ничего плохого. Он просто… он просто хочет, чтобы ты знала.
— Зачем? Зачем мне это знать? Что мне с этим делать?
— Не знаю. Но, может быть, не надо ничего делать? Может быть, просто… принять? Как факт? Что есть человек, который тебя любит. По-настоящему. Не за что-то, не чтобы владеть, а просто так. Это же… это же подарок, Роза. Даже если ты не готова на него ответить.
Я вырвалась из ее рук, отошла к окну.
— Я не готова. Я вообще не готова ни к чему. Я только начала дышать. Я только перестала просыпаться по ночам в холодном поту, думая, что он рядом. Я только…
Я замолчала. Катя ждала.
— Я боюсь, — сказала я. — Я боюсь, что если открою эту дверь, то… то все начнется сначала. Я снова стану той Розой, которая ждет, надеется, верит. А потом снова будет больно. А я не выдержу еще раз. Я не выдержу.
— Роза, — Катя подошла, обняла меня. — Послушай меня. Это не Игорь. Это другой человек. Я не знаю его, но я знаю одно: человек, который ищет женщину год, который хранит ее фотографию, который присылает ей мимозу, потому что помнит, что она любит мимозу, а не розы, — этот человек не сделает ей больно. Он не сможет. Он слишком долго ждал.
Я стояла, уткнувшись лицом ей в плечо, и чувствовала, как слезы подступают к глазам. Я не плакала по Игорю уже полгода. Я думала, что разучилась. Оказывается, нет.
— Что мне делать? — прошептала я.
— Не знаю. Но, может быть, не надо ничего делать прямо сейчас? Может быть, просто… принять цветы. Посмотреть на фотографию. Подумать. А когда будешь готова — ответить. Не ему — себе. На вопрос, готова ли ты снова открыться.
Я кивнула. Катя погладила меня по спине, как маленькую.
— Пойдем домой. Здесь холодно.
— Я не могу оставить цветы.
— Возьми с собой.
— Я не хочу их домой.
— Тогда оставь здесь. Они простоят до завтра.
Я кивнула. Мы вышли из мастерской, я заперла дверь. На улице было темно и тихо. Фонари горели, лужи замерзали, превращаясь в тонкий лед. Катя взяла меня под руку, и мы пошли к дому.
Я оглянулась на мастерскую. В окнах было темно. Но я знала, что там, внутри, на прилавке, стоит мимоза и лежит фотография. И на ней человек, который смотрит на меня так, как никто никогда не смотрел.
И я не знала, радоваться этому или бояться. Может быть, и то, и другое. Может быть, так и бывает, когда лед начинает таять. Сначала страшно. Потом больно. Потом — тепло.
Я не знала, дойду ли до «тепло». Но впервые за год мне захотелось попробовать.
Дома я не стала включать свет. Скинула куртку, прошла на кухню, села на подоконник. Внизу горели фонари, улица была пуста. Море вдалеке темнело тяжелой массой, сливаясь с небом.
Я смотрела на телефон. Он лежал на столе, черный, молчаливый. Я знала, что в нем есть номер Алексея — тот самый, с которого пришло голосовое сообщение в марте. Я сохранила его, потом удалила, потом снова нашла в истории звонков. Он был там. Я могла нажать «вызов» и услышать его голос.
Я не нажимала.
Я смотрела на фотографию, которую взяла с собой из мастерской. Его взгляд. Мой смех. Бокал с шампанским. Пятно муки на щеке.
Я думала о том, что два года назад, в этот момент, я была счастлива. По-настоящему. Я смеялась, потому что свекровь сказала что-то смешное, потому что рядом были люди, которых я любила, потому что я верила, что жизнь удалась.
Я не знала, что за моей спиной стоит человек, который смотрит на меня с любовью, на которую я не имела права. Не знала, что мой муж уже изменяет мне. Не знала, что через полгода я буду стоять на вокзале с чемоданом и не знать, куда ехать.
Алексей знал? Он знал о том, что Игорь изменяет? Видел ли он то, что я не хотела видеть? И если видел — почему молчал? Почему не сказал?
Я злилась на него. Я не имела права, но я злилась. Если он любил меня, если он видел, как рушится мой брак, почему он не пришел? Почему не сказал: «Роза, ты заслуживаешь большего»? Почему стоял в дверях и смотрел, вместо того чтобы действовать?
Но я знала ответ. Потому что он был тихим. Потому что он был младшим братом. Потому что он не имел права вмешиваться. Потому что он думал, что я счастлива. Или хотел так думать.
Я смотрела на его взгляд и понимала, что он, наверное, ненавидел себя. За то, что не мог сказать. За то, что смотрел