— Даже после того, что я сделал?
— Даже после. Особенно после. Потому что теперь я знаю, что ты готов защищать. Не себя — меня. Это дорогого стоит.
Он закрыл глаза. Я чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как напряжение уходит из плеч. Он был сильным. Он всегда был сильным. Но сейчас, в этот момент, он позволил себе быть слабым. Со мной.
— Ты не похож на него, — сказала я. — Я говорила тебе. Я скажу еще раз. Ты не похож. Игорь разрушал мое спокойствие. Он делал это постоянно — словами, взглядами, своим равнодушием. Он заставлял меня сомневаться в себе, в своей ценности, в своем праве на счастье. Он строил стены вокруг меня, а потом уходил, и я оставалась в клетке.
Я взяла его руку, начала аккуратно накладывать мазь.
— А ты, — продолжала я, — ты строишь. Не стены. Пространство. Где я могу быть собой. Где мне не нужно бояться. Где я могу расти. Ты не разрушаешь — ты создаешь. Это главное отличие.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах тает страх.
— Я боюсь, что однажды я не сдержусь, — сказал он. — Что я стану таким, как он. Что во мне есть что-то от него. Мы же братья. Одна кровь.
— Кровь не определяет, кто ты, — сказала я. — Ты сам себя определяешь. Каждый день. Каждым выбором. Ты выбрал меня. Ты выбрал ждать, а не требовать. Ты выбрал строить, а не ломать. Ты выбрал любовь, а не собственность. Это и есть ты. Не кровь.
Я закончила перевязывать его руку. Получилось аккуратно — я научилась этому на цветах. Стебли, ленты, бинты — в этом было что-то общее. Умение обращаться с хрупким.
— Готово, — сказала я. — Теперь не снимай до вечера.
— Ты хороший доктор, — сказал он.
— Я флорист. Я умею обращаться с тем, что легко сломать.
Он улыбнулся. Впервые за сегодня. Я улыбнулась в ответ.
— Я принесла еду, — сказала я. — Ты завтракал?
— Нет.
— Я так и знала. Сиди, я приготовлю.
Я пошла на кухню. Она была маленькой, но уютной — светлое дерево, открытые полки с посудой, горшок с базиликом на подоконнике. Я нашла хлебницу, порезала хлеб, достала сыр, помидоры, заварила свежий чай. Я двигалась по его кухне, и мне казалось, что я всегда здесь была. Не в этой конкретной кухне — в его жизни. Я просто не знала об этом.
— Ты не спишь? — спросила я, когда он вышел на кухню.
— Нет. Не могу.
— Из-за руки?
— Из-за головы. — Он сел за стол, посмотрел на меня. — Ты правда не злишься?
— На что?
— Что я втянул тебя в это. Что я ударил его. Что моя семья… что мы такие.
Я поставила перед ним тарелку с сэндвичами, налила чай.
— Твоя семья — это не ты, — сказала я. — Игорь — это не ты. Ты — это ты. Я люблю тебя. Не его. Не вашу семью. Тебя.
— Даже после того, как я показал, что могу быть жестоким?
— Ты показал, что можешь защищать, — я села напротив. — Это не жестокость. Это сила. Игорь использовал силу, чтобы унижать. Ты использовал ее, чтобы защитить. Разница есть.
Он смотрел на меня, и я видела, как он медленно верит. Не сразу — он слишком долго жил с этим страхом, чтобы отпустить его в один момент. Но я видела, как его плечи опускаются, как дыхание становится глубже, как напряжение уходит из лица.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Я не говорил этого раньше. Семь лет я носил это в себе. А теперь говорю. Каждый день. Каждую минуту. Я люблю тебя.
— Я знаю, — сказала я. — Я тоже тебя люблю.
Мы ели молча. За окном светило солнце, чайки кричали, где-то внизу играли дети. Мир был обычным, мирным, как будто ничего не случилось. Но я чувствовала, что случилось. Случилось что-то важное. Мы перешли какую-то черту. Не ту, которую я боялась — черту насилия. Другую. Черту, за которой не было возврата к недоверию, к страху, к сомнениям.
После завтрака я помыла посуду. Он стоял рядом, смотрел, как я вытираю тарелки.
— Ты видела чертеж? — спросил он.
— Видела. Это моя мастерская?
— Да. Я работал над ней ночью. Не мог уснуть, решил сделать что-то полезное.
— Можно посмотреть?
Он принес чертеж, разложил на столе. Я смотрела на аккуратные линии, на размеры, на пометки. Это был не просто план перепланировки — это был проект пространства, в котором мне хотелось жить. Светлые тона, много зелени, зона для клиентов отдельно от рабочей зоны, большие окна, через которые будет видно улицу.
— Здесь, — он показывал на чертеже, — я перенесу прилавок сюда. Тогда у тебя будет больше места для выставочной зоны. А здесь сделаю стеллажи вдоль стены — так они не будут загораживать свет. Подсобку расширю за счет коридора, стена здесь не несущая.
Он говорил, и я смотрела на него. На его лицо, которое оживало, когда он рассказывал о своем деле. На его здоровую руку, которая рисовала в воздухе линии, которые я не видела, но чувствовала. На его глаза, которые смотрели на чертеж с той любовью, с которой он смотрел на меня.
— И здесь, — он указал на угол, — я сделаю небольшой сад. Не настоящий, но ты сможешь поставить туда горшки с цветами, которые любишь. Те, которые не продаются, а просто для души.
— Для души? — переспросила я.
— Для души, — он посмотрел на меня. — У каждого должно быть место для души.
Я смотрела на чертеж, и мне казалось, что я вижу не просто план мастерской. Я вижу план его сердца. Он вложил в эти линии все, что знал обо мне. Что я люблю свет. Что я люблю порядок, но не жесткий. Что мне нужно пространство, чтобы дышать. Что я хочу, чтобы моя работа была не просто работой, а чем-то, что приносит радость.
— Это идеально, — сказала я.
— Правда?
— Правда. Ты знаешь меня лучше, чем я сама.
Он улыбнулся — той улыбкой, которая была только для меня.
— Я смотрел на тебя семь лет, — сказал он. — Я бы хотел не знать тебя лучше.
Я подошла, обняла его. Осторожно, чтобы не задеть перевязанную руку.
— Ты построишь это? — спросила я.
— Если ты хочешь.
— Я хочу.
— Тогда построю. — Он поцеловал меня в макушку. — Все, что ты захочешь.
Мы стояли обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьется ровно, спокойно. Больше не было того напряжения, которое я чувствовала, когда