Это была не сказка. Это была жизнь. Настоящая, сложная, иногда страшная. Но в ней не было места одиночеству. Потому что мы были вместе.
— Ты знаешь, — сказала я. — Я больше не боюсь будущего.
— Почему?
— Потому что оно у нас есть, — сказала я. — Общее.
Он поцеловал меня в висок, и я почувствовала, как его губы улыбаются.
— Общее, — повторил он. — Навсегда.
Мы сидели на балконе, смотрели на огни города, и я чувствовала, как внутри меня растет что-то новое. Не страх, не сомнение, не боль. Надежда. Та самая, которую я так долго гнала. Она вернулась. И теперь я знала, что не прогоню ее. Никогда.
Глава 11
Мы не планировали эту ночь. Она случилась сама собой, как естественное продолжение всего, что было между нами — семь лет ожидания, год поисков, месяц узнавания, день, когда мы оба поняли, что больше не хотим ждать.
Уже стемнело, когда я поняла, что не хочу уходить. Мы сидели на балконе, пили чай, смотрели, как зажигаются звезды. Его рука лежала на моей, теплая, спокойная, и я чувствовала, как пульс бьется в кончиках пальцев — его или мой, я не различала.
— Тебе пора? — спросил он, когда часы на церкви пробили десять.
Я посмотрела на него. В свете гирлянд его лицо было мягким, почти нереальным. Он не давил, не намекал, просто спросил, готов ли я отпустить? Или он хотел, чтобы я осталась? В его глазах было и то, и другое. Желание и терпение. Любовь и уважение.
— Нет, — сказала я. — Не пора.
Он не спросил, что это значит. Не уточнил, надолго ли я остаюсь. Просто кивнул и сжал мою руку чуть сильнее.
Мы зашли в комнату. Я стояла посреди его маленькой квартиры, не зная, что делать дальше. Впервые за долгое время я чувствовала растерянность не от страха, а от того, что происходило между нами. Это было новое. Это было настоящее.
— Хочешь чаю? — спросил он.
Я рассмеялась. Негромко, но свободно.
— Ты всегда предлагаешь чай, когда не знаешь, что сказать?
— Я всегда предлагаю чай, когда хочу, чтобы человек остался, — сказал он. — Чай означает, что время не закончилось.
— А что означает вино?
— Вино означает, что я нервничаю.
— Ты нервничаешь?
— Очень, — сказал он. — Я не хочу ошибиться. Не хочу сделать что-то не так. Не хочу, чтобы тебе было неловко или страшно.
Я подошла к нему, взяла его руки в свои. Здоровую и ту, что была перевязана. Прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бьется сердце.
— Мне не страшно, — сказала я. — Немного. Но не страшно.
— А что?
— Волнение, — я подняла голову, посмотрела на него. — Я не знаю, как это. Быть с кем-то. По-настоящему. После всего.
— Я тоже не знаю, — сказал он. — Я никогда не был с кем-то по-настоящему. Только с тобой. В мыслях. В чертежах. В снах.
— Семь лет?
— Семь лет.
Я смотрела на него, и в голове не укладывалось, как можно любить человека семь лет, не будучи с ним, не имея надежды, не получая ничего взамен. Как можно хранить в себе это чувство, не давая ему угаснуть, не позволяя себе забыть.
— Как ты не сошел с ума? — спросила я.
— А я и сошел, — он усмехнулся. — Ты видела мою квартиру? Я переехал в город, где живет женщина, которая меня не знает. Я присылаю ей цветы без подписи. Я рисую дом, в котором мы будем жить, хотя она даже не смотрит в мою сторону. Это нормально?
— Ненормально, — сказала я. — Но красиво.
— Красиво? — он удивился.
— Да. Твоя любовь — она красивая. Не страшная, не навязчивая, не требовательная. Она просто есть. Как свет. Как воздух.
Он обнял меня, и я чувствовала, как его дыхание становится глубже, спокойнее.
— Я боялся, что ты сочтешь это одержимостью, — сказал он. — Что ты испугаешься.
— Я испугалась, — призналась я. — Вначале. Когда пришла открытка на восьмое марта. Одно слово — «нашелся». Я не знала, что это значит. Я думала, что меня нашли те, от кого я бежала.
— А потом?
— Потом я поняла, что это ты. И испугалась еще больше. Потому что если это ты — значит, я не могу спрятаться. Значит, кто-то меня видит. По-настоящему. А я не привыкла, чтобы меня видели.
— А как привыкла?
— Быть невидимкой, — сказала я. — Быть фоном. Быть той, кого можно не замечать. С Игорем я была именно такой. Вещью на полке. Ее видят, когда нужно показать гостям. А в остальное время она просто стоит, покрывается пылью, и никто не вспоминает.
— Ты не вещь, — его голос стал твердым. — Ты никогда не была вещью.
— Я знаю. Теперь знаю.
Мы стояли посреди комнаты, обнявшись, и я чувствовала, как время замедляется, как мир за окном перестает существовать. Остались только мы. Только этот момент. Только его руки на моей спине, его дыхание в моих волосах, его сердце, которое билось в унисон с моим.
— Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе кое-что.
Он взял меня за руку и повел в спальню. Я шла за ним, чувствуя, как волнение сменяется спокойствием. Я не знала, что он хочет показать, но знала, что мне не страшно.
Спальня была маленькой, как и вся квартира. Кровать, тумбочка, настольная лампа с теплым светом. И стена. Вся стена была покрыта рисунками.
Я подошла ближе. Это были чертежи, наброски, эскизы. Дома, сады, комнаты. И в каждом из них — я. Не портреты — я была частью пространства. Вот я сижу на террасе с чашкой чая. Вот я работаю в мастерской, окруженная цветами. Вот я стою у окна, и солнце освещает мое лицо. Вот мы вместе — на крыше, на берегу, в саду.
— Это все ты? — спросила я.
— Это все мы, — сказал он. — То, что я рисовал, когда не мог спать. То, что хотел построить. Для нас.
Я провела пальцами по бумаге. Она была шершавой, хранила следы карандаша, ластика, бессонных ночей. Я чувствовала каждую линию, каждый штрих. В них была его душа.
— Ты рисовал это, когда искал меня?
— Да. И до того. И после. Всегда.
— Сколько?
— Сотни. Может быть, тысячи. Я не считал.
Я повернулась к нему. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на меня с той тихой, спокойной любовью, которая была только его.
— Ты сумасшедший, — сказала я.
— Ты уже говорила.
— Я повторю. Ты сумасшедший.