— Ты смотрел на фотографию? — спрашивает она, не оборачиваясь.
— Да. Каждый раз, когда прихожу.
— Ты изменился, — говорит она. — На фотографии ты был другим.
— Каким?
— Напряженным, — она поворачивается ко мне. — Как будто боялся, что кто-то увидит твой взгляд. А сейчас… сейчас ты спокойный. Счастливый.
— Я и есть счастливый, — говорю я. — С тобой.
Она улыбается. Берет готовый букет, заворачивает в крафтовую бумагу, перевязывает бечевкой. Я смотрю на ее руки, и мне кажется, что я вижу всю нашу жизнь в этих движениях. Каждый букет, который она собрала за эти годы. Каждого клиента, который уходил отсюда счастливым. Каждую весну, когда цветет мимоза в нашем саду. Каждое утро, когда я просыпаюсь рядом с ней.
— Готово, — говорит она. — Можно идти.
— Ты сегодня рано закрываешься?
— Да, — она снимает фартук, вешает на крючок. — Лена сказала, что сама справится. А я хочу домой. Посидеть в саду. Посмотреть, как цветет мимоза.
— Она уже цветет?
— Еще нет, — она берет меня за руку. — Но скоро. Я чувствую.
Мы выходим из подсобки. Роза проверяет, все ли выключено, гасит свет, закрывает дверь. Колокольчик звенит в последний раз, и я ловлю себя на мысли, что этот звук теперь всегда будет напоминать мне не о прошлом, а о настоящем. О том, как мы уходим домой вместе. О том, как я держу ее за руку. О том, как она улыбается, когда я сжимаю ее пальцы.
— Ты помнишь, — спрашиваю я, когда мы выходим на улицу, — как я впервые пришел сюда?
— Помню, — она смотрит на меня. — Ты вошел, и у меня выпали цветы. Я испугалась. Думала, что ты пришел сказать что-то об Игоре. Или что-то сделать.
— А я просто хотел увидеть тебя.
— Я знаю. Теперь знаю, — она прижимается ко мне. — А тогда я не понимала. Я думала, что все мужчины одинаковые. Что они приходят только чтобы взять. А ты пришел, чтобы отдать.
— Что я отдал?
— Себя, — она останавливается, смотрит на меня. — Ты отдал мне себя. И я приняла. Это был самый лучший подарок в моей жизни.
Я смотрю на нее. На ее лицо, которое стало таким спокойным. На ее глаза, в которых больше нет страха. На ее губы, которые говорят слова, которые я слышал уже тысячи раз, но каждый раз они звучат как новые.
— Я люблю тебя, — говорю я.
— Я знаю, — она улыбается. — Я тоже тебя люблю.
Мы идем к машине. Город живет своей жизнью — люди спешат по делам, машины сигналят, где-то играет музыка. Но мы не спешим. Мы идем медленно, держась за руки, и я чувствую, как время замедляется, как мир становится тише, как будто он дает нам эту минуту. Только нам.
— Ты видел, что Лена сделала с витриной? — спрашивает Роза.
— Да. Красиво.
— Она талантливая, — говорит Роза. — Я рада, что она у меня работает. Скоро она сможет открыть свою мастерскую. Я ей помогу.
— Ты всегда помогаешь.
— Потому что кто-то помог мне, — она смотрит на меня. — Ты. Катя. Твоя мама. Я не одна. И я хочу, чтобы другие не были одни.
Я сжимаю ее руку. В ней — вся она. Вся ее доброта, вся ее любовь, вся ее жизнь, которую она теперь делит с другими. Я смотрю на нее и думаю о том, что несколько лет назад она сидела в пустой съемной квартире и думала, что никому не нужна. А теперь у нее есть мастерская, ученица, друзья, семья. У нее есть я. У нее есть мы.
— Мама звонила, — говорю я. — Спрашивала, приедем ли мы на выходные.
— Конечно, приедем, — говорит Роза. — Я соскучилась. И Джесси соскучился. Он ее обожает.
— Она его балует. Кормит со стола.
— Как и все, — смеется Роза. — Как я. Как Катя. Как ты.
— Я не кормлю его со стола.
— Кормишь. Я видела.
Мы смеемся. Садимся в машину. Я завожу двигатель, и мы едем к дому. По дороге Роза рассказывает о новых заказах, о Лене, о том, что Катя наконец нашла помещение для своей кофейни и хочет, чтобы мы помогли с дизайном. Я слушаю, и мне кажется, что этот голос я мог бы слушать вечно.
— Ты молчишь, — говорит она.
— Я слушаю.
— О чем ты думаешь?
— О том, как мне повезло, — говорю я. — Что ты есть. Что мы есть.
— Мне тоже повезло, — она кладет руку на мою. — Каждый день.
Мы въезжаем в наш поселок. Дома здесь невысокие, утопающие в зелени, с садами, которые цветут с весны до осени. Наш — в конце улицы, у самого моря. Я вижу его крышу еще издалека, и у меня теплеет на душе. Потому что это наш дом. Тот самый, который я рисовал в бессонные ночи. Который строил для нее. Для нас.
Я паркую машину. Джесси уже ждет у ворот — он слышит машину и бежит встречать. Он уже не щенок, большой, лохматый, с вечно виляющим хвостом. Он прыгает, кружится, пытается лизнуть нас обоих сразу, и Роза смеется, обнимая его.
— Привет, мой хороший, — говорит она. — Скучал?
Джесси лает, кружится, бежит к дому, возвращается, снова кружится. Он — воплощение радости, и я смотрю на него и думаю о том, что несколько лет назад он был таким же потерянным, как Роза. И мы нашли его. Как нашли друг друга.
Мы идем в дом. Я открываю дверь, и нас встречает тишина — та самая, которая бывает только в доме, где все хорошо. Роза снимает куртку, проходит на кухню, ставит чайник. Джесси бежит за ней, усаживается у ее ног, ждет, когда она кинет ему кусочек сыра.
— Не корми его, — говорю я.
— Я не кормлю, — она кидает кусочек. — Я угощаю. Это разные вещи.
Я смеюсь. Она всегда так говорит. И я всегда ей верю.
Мы пьем чай на террасе. Сад уже засыпает — солнце клонится к закату, и тени становятся длинными, мягкими. Лаванда пахнет особенно сильно, и шмели уже не гудят — они уснули в своих цветах. Розы, которые мы посадили в первый год, теперь разрослись и цветут все лето — кремовые, нежные, почти прозрачные. Пионы уже отцвели, но на их месте уже появились новые листья, обещая следующую весну. А мимоза в центре сада стоит зеленая, спокойная, набирающаяся сил.
— Пойдем к