Будь как будет… Да и на кого злиться-то? На кусок дерева с пером? Разве ж бездушная палка страшнее медведя? Да и с лесного зверя какой спрос. У него свой закон, он тут хозяин, а я так, случайный гость…
Отпустил Гришка злобу, тело его проснулось, зазвенело тетивой. В нужный момент само отклонялось в сторону, приседало, подпрыгивало, пропускало мимо стрелу, а потом и клинок на рогатине.
Вон оно как выходит! Лучше боли нет учителя-то… Хошь – терпи, не хошь – действуй!
Очень скоро и совсем нежданно для Гришки вышло так, что шаман больше в него не попадал, ни клинком, ни стрелой… Гришка эти стрелы будто бы сам выпускал, загрив- ком чуял, куда летят. И время словно бы замирало, а он ускорялся. Ещё через недельку Гришка, как и Косыр, научился стрелы палкой или веслом отбивать, а уж потом и рукой ловить.
Прямо на лету! – И тут уж сплясал под звуки пынгыра свой победный танец.
Дальше дело скоро пошло, Гришка из лука стрелять наловчился. Пару раз тугая тетива отбивала ему пальцы, разок кусок кожи с запястья сорвала, но стоило ему смастерить берестяной щиток да взять лук в левую руку, дело наладилось. Мозоли на пальцах закостенели, глаз обвыкся. Поначалу он метил по берестяному щиту, приколотому к дереву. Чуть позже принялся сносить торчащие из земли палочки. А как руку набил – охоту на тетерева да утку опробовал. Труднее всего было по белкам бить.
Больно славные зверушки, безобидные.
Хитрил… Нет-нет да и промажет…
Шаман сердился, ворчал что-то на своём басурманском наречии, тряс седыми космами. А Гришка лишь плечами пожимал.
Чего грех на себя брать? Расставленные по лесу пасти-ловушки [46] да черкáны-самострелы [47] столько пушного зверя настреляют – токмо успевай подбирать.
Вот он и подбирал. Каждый день обходил виляющую вдоль болотца черканную дорогу [48], осматривал ловчие устройства, собирал добычу, заново выставлял ловушки и рассыпал прикорм из мясной муки-порги. Бывало, за раз с такой дороги десяток, а то и больше шкурок добывал. Горностая или колонка. Но и белка тоже попадалась. Выдра, лиса да росомаха реже случались. Больно хитрый зверь, да и черкан для такого слаб, тут уж кля́пец [49] требовался.
Косыр пересчитывал добычу с радостной ухмылкой. Насчитает десять белок – значит, «сарýм». Ежели лисица или росомаха подвернётся – тоже «сарум». А если крепко повезёт и попадётся в силки песец – целых три «сарума» и радостный шаманский танец!
Иной раз вместе с Косыром к погосту ходили. Старик разводил костёр, дымил травами, пел шаманские песни, кормил огонь сырым мясом, угощал духов свежей кровью. Сам проверял тетиву на охраняющих погост самострелах. Молчал. А иногда гортанно подвывал, точно раненый зверь.
К амбарчику с куклами тоже наведывались – принарядить деревянных болванов в новые одёжи, подвязать к кедру свежую тряпицу. Гришка дичился этих бесовских обрядов. Тихо возносил молитву ко Иисусу. Но старика не обижал.
Знать, у кажного народа свой Бог…
Как-то раз, в предзакатных сумерках, к пологому берегу возле их рыбацкого чума пристал обласок…
Заметив лодку издалека, Косыр было насторожился и потянулся к луку, но, приглядевшись, едва заметно улыбнулся.
Из обласка выскользнула девчонка лет двенадцати, смуглая, ухватистая и вёрткая, точно горностай. Подоткнула за поясок чёрно-красный узорчатый подол, сверкая угловатыми коленками, враз вытянула лодку на берег. Завидев Гришку, поправила кожаный плат, стянутый узлом на затылке, откинула за плечи каурые [50] косы, присвистнув, улыбнулась Таме, словно хорошей знакомой. Собака радостно взвизгнула и бросилась гостье в ноги.
– Гурýна! – просиял Косыр и крепко обнял девчонку.
– Тэ́тэпэ… [51]– пробормотала девчонка сквозь слёзы и, указав левой рукой на обласок, затараторила что-то на басурманском языке.
Гришка приметил на её руке выведенный ярко-синим узор. Запястье украшала крошечная голова оленя с большими ветвистыми рогами, а на большом пальце той же руки уместилось четыре ноги и перекрученное змеёй тело копытного.
Выслушав гостью, Косыр помрачнел и направился с ней к лодке. Уняв разыгравшуюся собаку, Гришка пошёл за ними.
Косыр откинул берестяные полотнища… Под ними лежал человек. Его смуглый торс украшала зловещая роспись: ощетинившийся змей с огромной орлиной головой извивался и бил хвостом. Скуластым лицом лежащий походил на Косыра, но, несмотря на изукрашенную шрамом загорелую лысину, казался гораздо моложе… Высохший, бездвижный, с чёрными ввалившимися глазницами и бледными до синевы губами. Веки его чуть заметно подрагивали.
Живой!
Гришка с Косыром перенесли недужного в чум, уложили на меховую подстилку. Косыр что-то коротко буркнул девчонке и вышел из чума. Гришка бросился за ним, да не поспел, шаман отплыл далеко от берега.
Гуруна коснулась Гришкиного плеча и вдруг заговорила:
– Он… бороздо… прийдёт, токма одеватися [52].
Гришка резко обернулся и заглянул девчонке в лицо. Обомлев от небасурманских, водянисто-серых глаз, схватил её за руку:
– Ты что ж, по-нашему говоришь?
– Худе… Отец зело знает… [53]– ответила девчонка с улыбкой и вошла в чум.
Гришка пошёл за ней.
Гуруна запиналась на каждом слове, и Гришка не совсем понял, на каком языке она изъяснялась, но очень обрадовался тому, что мог распознать смысл сказанного. Слова Гуруны напоминали ему язык Священного Писания. А уж его он понимал с малолетства – матушка обучила. Да и Закон Божий при поступлении в училище сдал лучше всех.
Девчонка уселась у ног неподвижно лежащего мужчины и принялась поглаживать его чи́рки [54].
Гришка спросил, кем ей приходится Косыр. Девчонка ответила, что её отец и Косыр из одного рода Кассыль пелак [55], и удивилась, что он называет шамана по имени. Чужа- ки не должны знать имя шамана и уж тем более произно- сить его вслух: лóзы [56] подслушают и отнимут у шамана его силу…
Гришкины вопросы девчонка понимала с трудом. И он старался не встревать – слушал её рассказы, молча поглаживал Таму. Та беспокойно ёрзала на берестяной подстилке.
Гуруна неторопливо рассказала о том, что отца её зовут Зубрек. Что он искусный чоттырыль куп, по-басурмански – кузнец, а заодно и толмáч [57] при местном воеводе. Гуруна же всегда при отце, вот и выучилась языку.
Заслышав про воеводу, Гришка крепко удивился, но встревать не стал.
В месяц прилёта уток Зубрек отправился на охоту один, Гуруну с собой не взял. Вот страшный Кызы́ [58] и подкараулил кузнеца, приказал своим слугам – лозам украсть его ильсáт [59], обитающую в голове душу, и унести её в подземный мир. А человеку без ильсат – никак… Потому Гуруна положила отца в лодку