По небольшому мостку обошёл водяное колесо, приводимое в движение уложенной в деревянные желоба подземной рекой, оглядел многоярусное устройство для резки камня, поднялся к винтовой лестнице. Стараясь не смотреть вниз, взобрался под самый свод, не успел постучать в тяжёлую кованую дверь, а её уж Груздина отворила.
– Он ушёл… – Гришка уткнулся носом в матушкино плечо и наконец заплакал.
– Мы все когда-нибудь отправимся по Млечному Пути… – Груздина положила прохладную ладонь на Гришкину макушку. – Гриша, у тебя жар…
Груздина провела Гришку в скромные покои, усадила на резную скамью, напоила тёплым молоком.
– Ты должна мне помочь. Я обещал ему кое-что…
– Я знаю! Ты должен упокоить его тело. Я провожу тебя, но сначала ты мне расскажешь свою историю.
– Историю?
– Галя рассказала свою. Я знаю, что привело тебя сюда, но не знаю, как тебе помочь. Пока не знаю…
И Гришка принялся рассказывать. О том, как они с Га- лей попали в Томск, встретили Серёжиного отца, как он стирал портянки, и как очутился у Косыра, и всё-всё! Даже про то, как надумал отыскать золото Тохтамыша и как не уберёг Андреича от верной гибели. Про смертельную битву у переправы, предательство Меченого и стрелу в спину Тимура тоже рассказал. Даже о том, как обрадовался Гале, сболтнул ненароком.
Груздина слушала внимательно. Глазами водила так, будто бы услышанное по полочкам раскладывала. Про Андреича, Косыра и Галю оставила под правой рукой, наверху. Про золото, Меченого и Тимура отложила на нижнюю полку с левой стороны, да ещё и задвинула подальше. А как Гришка затих, заговорила сама.
– Я тебе вот что скажу, Григорий! Ты сильный и добрый парень, но уж больно тяжёлую ношу на себе тащить пытаешься – хочешь чужую жизнь поперёк течения развернуть да на свой лад перекроить.
В голосе Груздины зазвенели металлические нотки, точно Гришка рассердил её чем.
– Ты, матушка, не серчай, я тебе, как духовнику своему, всю правду выложил, коли согрешил, так не со зла, а по дури своей молодецкой.
– А я и не сержусь, – Груздина тяжело вздохнула, – вижу, Гриша, душа твоя болью переполнена. Всё оттого, что винишь себя почём зря…
– Да как же не винить? – перебил Гришка матушку.
Она вскочила со скамьи и даже ногою притопнула:
– Вот поперечный! Дай сказать-то, чай, не с девкой дворовой разговариваешь!
Гришка вмиг охолонулся и прикрыл рот.
– Давай-ка по порядку, умник… Загибай пальцы! На балконе ты за Галей увязался, потому как от беды уберечь её хотел. Так?
– Так! – Гришка кивнул и загнул большой палец правой руки.
– На дороге её не бросил, хотя мог за бабулей один побежать, было?
– Было!
– Андреичу не сказал ничего, потому как хотел его от боли душевной уберечь, но ведь в подземелье-то его не пустил?
– Не пустил, было дело!
– Гуруну на берегу от могульской стрелы уберёг, Галю из лап Меченого высвободил, хоть и пришлось смертельный грех на душу взять… Знал ведь, что от такого вовек не отмыться?
– Бог – свидетель, знал.
– Девок из Руяна вывел. Жизни своей не пожалел – на защиту Руяна встал, спиной к спине с Косыром и Зубреком. Раненых вытащил из горящего города… Сколько ж ещё перечислять? На все твои добрые дела пальцев не хватит!
Гришка крепко задумался… А потом сказал, тихо, почти беззвучно:
– Но ведь из-за меня Андреич погиб, и Косыр тоже из-за меня…
– Пойми ты, упрямец, не из-за тебя они погибли, а «за» тебя! Потому что любили тебя как родного сына и жизни своей за тебя не пожалели. А теперь подумай-ка, зря, что ли, эти добрые люди головы свои сложили? Может, видели они в тебе что-то? То, что стоит любить и оберегать?
Вопрос Груздины перевернул Гришкино нутро, точно свалившееся в колодезь ведро… И всё, что было в том ведре, ухнуло в чёрную воду. Стоило ему это ведро снова наверх вытянуть – и увидал он прозрачную водицу, а в ней своё лицо, такое же чистое, как отражающееся в воде небо, но всё ещё зыбкое… Поднял Гришка полные слёз глаза и тихо спросил:
– Да разве ж я заслужил?
– Заслужил, Гриша, заслужил… Ведь жизнь – она как устроена? Ты помогал людям – они помогали тебе. Добро всегда добром откликается. А лихое дело… – Груздина тяжело вздохнула, – …стрелой в спину оборачивается или ножом в сердце, а может, сыновней ненавистью… Тут главное себя за эту ненависть не корить. Отпустить её, дать ей волю. Если в тебе такое трепетное сердце сидит, то уж оно беды не допустит.
– Это ты о чём сейчас, матушка? Разъясни бестолковому…
– Да так, к слову пришлось, – улыбнулась Груздина, – пойдём, кое-что покажу!
Груздина отворила дверь в другом конце комнаты, а потом ещё одну и ещё… Гришка уж со счёта сбился, сколько их было, дверей этих. Каждую матушка на ключ за собой запирала. И вот остановились они в просторной горнице. Верхняя часть стен и округлый потолок её сплошь покрывали маленькие телевизоры. На экранах виднелись площадь с календарём, водяное колесо и кузня… И даже кота Белославы на самом маленьком экране видно было! Злыдень таскал со сто- ла сметану вместо того, чтобы ловить сидящую посреди горницы мышь.
– Что энто? – подивился Гришка и дотронулся до самого большого, нависшего над столом экрана.
Груздина выдвинула скрытую в столешнице клавиатуру, прошлась по клавишам. На экране появился горящий Руян, раззявленные северные ворота. В ворота въехал Тимур, а за ним и его свита…
Гришка узнал того самого рыжебородого всадника, только сейчас как будто с другой стороны его увидел… За его спиной мелькнул знакомый малахай…
– Вот он, Меченый-то! – вскрикнул Гришка. – Но как? Я ж его убил!
Груздина нажала на кнопочку, и картинка в телевизоре замерла.
– Это запись того самого боя.
– Что значит «запись»? – Гришка в ужасе попятился назад. – Тебе под силу время назад оборачивать?
– Не совсем, Гриша… Бой действительно закончен, но его засняли камеры, как и ваш с Андреичем спуск в подземелье, помнишь?
И тут Гришку осенило:
– Так энто и есть Иваново зеркало? То, через которое в любой уголок земли заглянуть можно?
– Оно самое! – засмеялась Груздина и, в очередной раз потыкав кнопочки, увеличила картинку. Лицо Максимыча с трудом умещалось в телевизоре. – Гриша, это тот самый Змеев, которого ты видел в лаборатории?
– Он самый! – подтвердил Гришка. – Но кто же ты, матушка?
– Я – Хранитель. Когда-то, как и ты, я жила обычной жизнью, но теперь приглядываю за временем.
– Зачем же за ним приглядывать? Идёт себе, да и ладно…
– Не скажи, Гриша! Нарушителей