Серёжины руки были заняты зонтом и скрипкой. Буся тащила в зубах его потрёпанный рюкзак.
Гришка тоже себе такой приглядел. Синий с белыми буковками! Буковки ладно складывались в слова.
Светилась на нём аккуратная и очень верная, как ему показалось, надпись: «Я выбираю будущее!»
Покровка гудела. Людей было полным-полно. Гришка с интересом разглядывал прохожих и незнакомые здания.
Удивительно, экипажей нет вовсе – ни конных, ни моторных. И даже электрические вагоны не громыхают. Народ прогуливается, чинно посиживает на украшенных цветами террасках, прикрываясь пёстрыми пледами, попивает чаёк…
А энто никак дом купца Остатошникова? Кто же его эдак разукрасил? Над входом – птичья башка, стеклянная дверь с ручкой-топором и надпись какая-то заковыристая…
У двери Гришка заметил огромного бородатого мужика в кожаном фартуке. Лысая башка здоровяка и голые ручищи были разукрашены татуировками.
…Мясоруб, – наконец прочитал Гришка. – А энто же – мясная лавка!
Гришка ткнул пальцем в бородача и обратился к Серёже:
– Слышь, а как мясник умудрился себя изукрасить эдакими регалками?
– Так это же татухи, – объяснил Серёжа, – такие в любом тату-салоне сделают. Но я тебе не рекомендую – процедура хоть и популярная, но довольно болезненная и не самая гигиеничная…
– Разве и мне такую сделают? – оживился Гришка. – Иль токмо таким головорезам, как энтот в фартуке? Есть у вас особливые правила на сей счёт?
– Никаких правил! Заплатишь – всё что пожелаешь сделают…
– Хм, а у нас лишь ссыльнобеглым да ссыльнокаторжным такие отметины положены. Говорят, самые знатные регалки – у заслуженных воров. Но не больно-то они почётны – срам! И якобы сам царь-батюшка Николай такую на себе изобразил, когда по Японии цесаревичем разъезжал…
– Да ладно? – встрепенулся Серёжа. – Сам Николай Второй?
– Он самый! У него на правой руке огромный огнедышащий змей нарисован, навроде нашего Горыныча, токмо с одной башкой. Я такие на ярманке не раз у раскосых торговцев видывал. А ещё сплетничают, что энта змея заморская – знак нечистого. Из-за неё цесаревича однажды чуть не убили…
– Ух ты, – удивился Серёжа, – а я до сих пор не в теме! Надо будет погуглить…
Гришка не дал Серёже вынуть из рюкзака телефон, вцепился ему в руку, попросил занять ему тутошних денег до получения первого жалования и отвести в тату-салон.
Серёжа долго упирался, даже спросил, не боится ли Гришка быть убитым, но потом всё-таки привёл его в подворотню на перекрёстке улицы Ошарской и Грузинского переулка.
Спустя несколько часов на Гришкином левом плече красовался звёздный ворон с расправленными в полёте крыльями.
Точь-в-точь как у Косыра!
– Боли – самая малость, плечо распухло и покраснело, но энто – пустяки! – хвастался Гришка другу. – Зато зарубка на всю жизнь, не смоешь, не ототрёшь, разве ж токмо по живому срезать.
– Вот теперь можно и домой, – устало закатил глаза Серёжа, – в «Столовой номер один» перекусим – и в путь. Аграфену Семёновну лучше из себя не выводить…
– Полно тебе, Серёжа, Семённа – женщина мягкосердечная, так… для виду хорохорится. Обходительный заход к ей требуется. Ласковое слово, оно того… и собаке приятно! – Гришка потрепал Таму по холке и, подмигнув Серёже, зашагал к Покровке.
Они как раз повернули к зданию Центрального банка, Гришка долго им восхищался, а Серёжа предложил сделать селфи. И вдруг Гришка услыхал музыку… Доносилась она с противоположной стороны Покровки. Гришка оглянулся…
Тощий короткостриженый мужичок с интеллигентной бородкой, в чёрном трико, с чёрной же гитарой, ронял сиплые слова на ветер… Они катились вдоль мощёной улочки и западали в Гришкино нутро, точно камушки в ботинок:
По минутам осыпается
Ожидание невозможного,
Ранним утром просыпается
От движения неосторожного.
Как молчание ледяной зимы
Нас закутало неизвестностью,
Здесь так долго друг друга искали мы
И, конечно, пропали без вести… [176]
Из закатного марева выплыл розоволосый ангел с знакомым Гришке лицом, покачивая огромными снежными крыльями, направился к нему…
Земля под Гришкой качнулась, ноги пристыли к мостовой.
– Галя? – прохрипел он.
– Не… – Серёжа зачарованно мотнул головой. – Это наша Маша, Маша Рябинкина! Видишь, родинки над губой нет. И волосы почему-то розовые!
Ангел Маша натянула тетиву хлипкого лука и выпустила бутафорскую стрелу с наконечником в виде маленького кроваво-алого сердца. Стрела скользнула по Гришкиному плечу и бестолково ткнулась в Серёжин пальмерстон. Тот улыбнулся и ухватил стрелу рукой. Ангел Маша рассмеялась и подошла ближе. Глядя Серёже в глаза, прозвенела колоколь- чиком:
– Стильный лук, только чёрных крыльев не хватает!
Гришка не понял, при чём тут «лук», ведь у Серёжи его не было. А у него был…
Но Серёжа почему-то не удивился. Покраснел, как дозревший на припёке ранет, и тихо пробормотал:
– Тебе тоже идёт… розовый, в смысле… и вот это всё!
Ангел Маша наконец заметила Гришку, оглядев его с ног до головы, едва кивнула…
И тут Гришка наконец углядел, что крылья у Машки вовсе не натуральные… Вырезанные то ли из картона, то ли из какого другого матерьялу и крепятся поверх белого савана лямками, так же как мой ранец.
– Вот, ангелом подрабатываю! – снова засмеялась Машка. – На новый инструмент коплю…
Серёжа бестолково мыкнул.
– Тебя сегодня в школе не было. Я думала, ты заболел…
Эк, как она его сверлит-то миндальными глазами.
– Да нет… – Серёжа растерялся и принялся соображать, в какой реальности он сейчас находится. В действительной или в той параллельной, о которой он Гришке всю ночь в приюте рассказывал.
Гришка скользнул взглядом по лицу Серёжи:
Ну и физиогномия… Смотри-ка, кажется смекетил…
Серёжа наконец определился с реальностью и решительно сказал:
– Я сегодня уезжаю.
– Надолго? – Машка растерянно опустила лук и поглядела на кончики выглядывающих из-под белого платья кроссовок.
Серёжа судорожно глотнул воздуху и отрезал:
– Навсегда… В Томск возвращаюсь.
Машка уронила лук на мостовую…
Мужичок снова заголосил:
Проститься… за потерей потеря…
И года полетели,
За дождями метели,
Перелётные птицы…
У Гришки даже слёзы на глаза навернулись…
Как-то неловко стало ему стоять вот так, рядышком с ними. Он отошёл в сторону, притулился спиной к фонарю.
Окружённый плотною толпою мужичок продолжал петь. Пёстрый люд покачивался из стороны в сторону, подпевал…
Гришка вынул из рюкзака потрёпанный листок, развернул…
Верхние строки смазались. Сизые разводы походили на грозовые тучи, а приписанные снизу строчки – на косые и едва читаемые стрелы дождя. Припоминая правила выразительного чтения, Гришка принялся разбирать Серёжины каракули:
Галя, я сегодня уезжаю. Навсегда…
Многоточие ставится, когда начатое предложение почему-нибудь не закончено, – продолжительная остановка.
Пожалуйста, не обижайся.
Большая остановка.