В том же самом Стокгольмском архиве рабочего движения, где хранятся письма Ленина, я видел письмо А. М. Коллонтай, адресованное Брантингу. Письмо написано, как и письма Владимира Ильича Брантингу, по-немецки. Оно не датировано (указано число — 13 апреля и нет года), однако судя по содержанию (приезд депутатов думы в Стокгольм), оно могло быть послано в 1913 году.
Вот это письмо:
«Уважаемый товарищ Брантинг, обращаюсь к Вам со следующей просьбой: в течение ближайших недель в Стокгольм должны приехать несколько депутатов Думы. Вероятно, среди них будет находиться господин Маклаков (кадет).
Очень важно, чтобы г‑н Маклаков получил прилагаемое письмо. Могу я просить Вас передать письмо ему?
Простите, что причиняю Вам беспокойство, но Вы ведь понимаете, дорогой товарищ, что это не личное дело.
С социалистическим приветом и глубоким уважением
Ал. Коллонтай.
13 апр.»
Таким образом, письмо Коллонтай также свидетельствует об известных контактах, которые существовали у русских социалистов с социал-демократами Швеции, в том числе с Брантингом. Если иметь в виду русских коммунистов, то эти контакты ослабевали по мере приближения войны и обострения идейной борьбы вокруг главной проблемы: пролетарская революция и диктатура пролетариата. С невиданной до этого остротой и силой этот вопрос возник перед рабочим движением Швеции в ходе осенних событий памятного семнадцатого года, во многом явившихся результатом революции в России. Собственно, поведение Брантинга в эти дни ничего общего с поведением революционера не имело — во многом благодаря усилиям Брантинга и его единомышленников устои буржуазной Швеции остались незыблемыми. Линия поведения Брантинга была жестоко осуждена Лениным.
2
Итак, мне предстояло встретиться с Соней Брантинг. Случилось, что на одной из площадей Стокгольма я видел групповой памятник зачинателям шведского социализма. В центре группы — Брантинг. То ли он действительно был так росл, то ли авторы группы хотели возвысить его над всеми теми, кто были его сподвижниками, он выглядит в этой скульптурной группе богатырем. Казалось, дочь Брантинга должна была унаследовать эту могучесть. Признаться, я чуть-чуть растерялся, когда на другой день увидел перед собой маленькую женщину, которая, быстро приблизившись ко мне, протянула сухую и твердую руку.
— Как вы уже, наверно, знаете, отец принимал участие в судьбе г‑жи Коллонтай еще накануне первой войны, — начала свой рассказ Соня Брантинг. — Она прибыла в Швецию и со свойственной ей энергией начала собирать молодежь, которой была ненавистна война. У Коллонтай были товарищи среди шведов. Она выступала на собраниях, писала в газетах. Сейчас трудно сказать, кто явился инициатором ареста Коллонтай в Швеции. Отец считал, что шведское правительство, отдавшее приказ об аресте Коллонтай, было тут не самостоятельно. Очевидно, имело место представление союзников. Может быть, русских дипломатов в Швеции. Так или иначе, Коллонтай оказалась в шведской тюрьме. Вначале она сидела в Стокгольме, потом ее перевели в старинную крепость Мальмё. Вопрос о Коллонтай был поднят в риксдаге. Мне было тогда уже 23 года, и я хорошо помню, что позиция шведского премьера и его соратников по правительству возмущала отца. Шведские социалисты действовали тем настоятельнее, что была опасность выдачи Коллонтай русским. Кампания за освобождение русской революционерки велась широко: в ней участвовала общественность, пресса. Правительство вынуждено было уступить и выслать Коллонтай в Данию. Таким образом, в деле Коллонтай правительство потерпело поражение. Однако, чтобы как-то оправдать себя в глазах общественности, правительство обвинило Коллонтай во всех смертных грехах, заявив, что высылает русскую революционерку из пределов страны навечно. Так было и записано: «Навечно».
— Вы полагаете, что Коллонтай была заключена в шведскую тюрьму не без участия царских властей?
— Да, очевидно, — отвечает она.
— Так было не только с Коллонтай? — спрашиваю я.
Она поднимает на меня глаза — она хотела бы, чтобы я пояснил свой вопрос.
Я вспоминаю случай, о котором мне поведала французская писательница Натали Саррот. Случай из жизни самой Саррот, вернее ее близких. Как известно, Саррот по происхождению русская. Она попала во Францию в результате события, происшедшего с ее родным дядей. В 1907 году, по заданию революционной организации, дядя Саррот участвовал в ограблении банка в Фонарном переулке в Петрограде. Операция удалась, однако ценой немалой. Полиция учинила погоню за революционером, но ему удалось бежать в Швейцарию. Не оставляя надежды схватить революционера, полиция обратилась к средству, достаточно вероломному: в Швейцарию была послана телеграмма, якобы от имени человека, которому революционер был близок. В телеграмме назначалось свидание революционеру. Местом свидания был Стокгольм. Когда русский прибыл в Швецию, он был тут же арестован. Царские власти предъявили ультиматум: выдать революционера. Это требование мотивировалось тем, что речь идет о человеке, совершившем преступление уголовное — ограбление банка. Выманив революционера в Стокгольм, а затем предъявив ультиматум, царские власти рассчитывали на успех — влияние, которым они не располагали в Швейцарии, в Швеции они имели. Если бы эта операция царским властям удалась, русскому не избежать веревки. Тогда на ноги была поставлена вся Европа — в кампанию за спасение русского включились Франс, Жорес, Верхарн и многие другие. Шведские власти поставили себя между Сциллой и Харибдой. Они приняли то же решение, к которому обратились позже, когда узником оказалась Коллонтай: они выслали русского за пределы Швеции. Однако эта история, закончившаяся, казалось, победой русского, имела для него конец трагический: когда корабль, на котором он покинул Швецию, прибыл во французский порт, революционера нашли в каюте мертвым.
Я рассказал эту историю Соне Брантинг, не упомянув имени революционера, Я сделал это не умышленно. Моя собеседница слушала меня, утвердительно кивая головой; «Да, да...» Когда я кончил, она, встрепенувшись, спросила:
— Вы рассказали о Черняке?
Признаться, я был удивлен немало: история, о которой я поведал, была для нашего современника малоизвестной.
— Я помню эту историю, — сказала Брантинг. — Мне о ней рассказывал отец. Кстати, Черняк был не убит, а отравлен газом. Да, в своей каюте отравлен газом...
Мне казалось, что реплика Брантинг дает мне возможность спросить ее о том, что интересовало меня в связи с этой историей.
— И зависимость шведской полиции от русской была такой же, как в деле с Коллонтай? — спросил я.
— Да, по всей видимости, — ответила Брантинг.
Ирина Львовна права — возраст никак не сказался на остроте реакции, да, пожалуй, и памяти Сони Брантинг — вон с какой точностью она вспомнила историю с Черняком, историю, которая немногим младше Брантинг. Глаза у