Поезд. Женщины разместились в одном купе, мужчины — в другом. Тот, кто хочет спать, поднимается на верхнюю полку. Тот, кто не спешит со сном, остается внизу. Ленин среди этих вторых. Быстро устанавливаю, что в этой группе я младший. Это не прибавляет смелости, тем более, если рядом Ленин. Нащупываю карандаш, блокнот. Журналисту полагается быть и похрабрее. Но молчание расковал Ленин — первый вопрос задал он: «Скажите, а что пишут о нашем приезде стокгольмские газеты?» Нет, не из праздного любопытства он задал этот вопрос. Мир на все лады обсуждает возвращение большевиков на родину. Недруги утверждают, что поездка Ленина инспирирована немцами. По этой причине, мол, им разрешен был выезд из Швейцарии, как и проезд через Германию. Все, кто знаком с позицией русских большевиков во время войны, кто знает Циммервальд и все последующее, тому очевидно: такое обвинение ни на чем не основано. Ленин спокоен, однако его мысль напряжена: наверно, он думает о том, как ответить врагам.
Гримлюнд рассказывает, а я вижу поезд, идущий к Стокгольму. Если приникнуть к стеклу, можно рассмотреть во тьме очертания леса и всполохи огня, отраженного на гладкой воде озер, то изжелта-оранжевого, то ярко-синего, то красного. Что это за огонь? Рыбаки разложили костры у воды или крестьяне жгут древесный уголь? Костры колеблются в ночи, и время от времени их неверное пламя врывается в окно вагона, у которого сидят два человека.
Сколько лет собеседникам?
Одному сорок семь, другому двадцать четыре. Тогда почему говорит молодой, а старший слушает? Казалось бы, должно быть наоборот?
А может быть, это доверие к молодости, к ее верному чувству, ее верному взгляду и самой способности отличать правду от лжи?
За окном тьма становится еще ярче и гуще и многократ сильнее всполохи огня...
«Как Брантинг, его влияние?» — А Ленин уже припас следующий вопрос: «Что нового в позиции нейтральной Швеции? Да, по главным вопросам войны и мира?» Еще вопрос: «А нет ли новых тенденций в линии шведских социалистов? Как велика сейчас партия? Ее престиж в массах? Ее численность? Как много членов партии в риксдаге? Что собой представляют профсоюзы? Их вожди? Их реальные дела? Молодежь? Ее организации? Их борьба? Их тактика?» Таким образом, замысел Владимира Ильича удался: разговор получился.
Давно уснул вагон. Вот уже захрапели верхние полки, а внизу за одним вопросом следует другой. Казалось, Ленин задался целью: до того, как поезд придет в Стокгольм, он должен знать обстановку хотя бы в общих чертах.
— Трудно сказать, в какой мере глубоки и обстоятельны были мои ответы на вопросы Владимира Ильича, но ведь у Ленина была способность воспринимать ответ собеседника не только в пределах тех слов, которые произнесет его собеседник, отвечая на вопрос, но и улавливать тенденцию ответа, живое развитие мысли. Мне хочется верить, что в эту ночь Ленин услышал от молодого шведского социалиста нечто такое, что хотел услышать.
Гримлюнд говорит, а мне все видится эта ночь, через которую бежит поезд. Если выключить грохот, которым наполнил идущий поезд все вокруг, то будет слышно, как горы, леса и даже сами озера вздыхают от гудящих взрывов — где-то далеко, далеко люди рвут тугие шведские скалы и землю щедро кропит гранитный дождь — торят в камне дорогу, медленно и верно, с неодолимым здешним упорством тянут ее на северо-восток, к неоскудевающим озерам леса.
А у окна не пресекается своя нить, накрепко скрученная, твердая: далеко за полночь затянулась беседа.
Что увлекло молодого шведского журналиста? Извлек он в ту ночь перо и блокнот? Как потом признавался Гримлюнд, он пытался взять реванш и на вопросы Ленина ответил своими вопросами. Он хотел знать, чем живет сегодняшняя Россия и что представляет собой русская революция, нынешняя и грядущая?
— Беседа с Лениным в ночном поезде, идущем в Стокгольм весной 1917 года, надолго запомнилась мне, — продолжает Гримлюнд. — В этой беседе для меня было и предчувствие надвигающейся грозы, и понимание, достаточно определенное, что революция встречает ее во всеоружии. Все это сделало