Пальмовая оранжерея возвышалась стеклянным собором, переливаясь в блеклом предвечернем свете, и когда министр вошла внутрь, ей показалось, что она находится в другом мире. В каком-то цветущем тропическом краю, где шелестят огромные темные листья и благоухают редчайшие цветы. Она потрогала перистый лист пальмы, поникший белый граммофон цветка, причудливые корни баньяна. На стебле бамбука было вырезано кривое сердечко.
Поднявшись по винтовой лестнице, уходящей ввысь, министр увидела арки, поддерживающие всю эту невероятную конструкцию, целые сотни стеклянных панелей у себя над головой. Воздух здесь, наверху, был плотным, влажным и жарким, и она слышала стук капающей воды. Она пошла по узкому балкончику, паря над тропическим лесом, как птица, и разглядывая исчезающие или уже исчезнувшие из дикой природы растения. Побеги и усики пробивались сквозь перила, полные решимости выжить. Мелкие брызги воды попадали ей на лицо и руки, стекла заволокло туманом. Кованое железо было все в потеках ржавчины: металлические розетки, пальметты, хризантемы и даже железная дорожка под ногами словно заразились какой-то неизлечимой болезнью. Ей вспомнилось, что сказал по телевизору сосед Лидделлов: Какое же облегчение мы почувствовали, когда узнали, что это не настоящий ребенок!
Винсент
Конечно, я чувствовал себя ужасно из-за нападения и жалел, что не могу повернуть время вспять и поехать к Лидделлам вместо брата. Я бы сделал это для него, твердил я себе. Я бы поехал.
Он пролежал в больнице две недели, а вернувшись домой, отказывался смотреть на меня. Ему дали блокнот, чтобы записывать то, что он хочет сказать, но мне он не написал ни слова, как я ни умолял. Он брал подушку и вязаное одеяло, ложился на бок и смотрел в стену. Огрызком карандаша он нарисовал того самого лебедя с карусели из “Страны Грез”. Тонкая линия шеи была кривая и вся дрожала.
– Принести тебе что-нибудь? – спрашивал я.
Он качал головой и зажимал уши руками.
К тому времени Утренней мамы уже не было – никто не сказал, куда она делась, – и за нами присматривала новая женщина. У нее не было графика дежурств, поэтому мы не знали, как к ней обращаться – наверное, просто Мама, потому что она была рядом постоянно, как настоящая мама. Нет, сказала она, хватит этой путаницы, мы должны называть ее мисс Рим. Она была жизнерадостная, добрая и очень крупная, с мясистыми руками, обтянутыми рукавами, как сосиски – оболочкой, и очень пышным бюстом. Ладони у нее были обветренные, она мазала их дегтярной мазью на ночь и спала в хлопковых перчатках. Каждый день после стирки пустые пальцы перчаток трепетали на ветру. Она заставляла нас натирать паркет и линолеум воском, отмывать брызги с плиты и пятна с выключателей.
– Бедные вы мои сиротки, – бормотала она. – Бедные зайчики. Но у Иисуса есть замысел для каждого из вас.
К нам начали подселять других детей из закрытых приютов – больше двадцати человек, и мальчиков, и девочек. Они привезли с собой игры, каких мы никогда не видели: шашки и “Лудо”, мешочек с надколотыми стеклянными шариками, которые не желали катиться по прямой, “Морской бой”, где на картинке отец и сын топят корабли друг друга, а мать с дочерью со счастливыми лицами моют посуду. Когда с парой близняшек из “Эдит Сондерс” приехали Диана и Карен, я поймал себя на том, что ищу Джейн – пока не вспомнил. К тому времени мы все уже знали, что такое Маргейт, и обсуждали всякие вопросы за уборкой. Догадывались ли дети? Было ли им больно? Удалось ли кому-нибудь сбежать? Один мальчик из “Сэра Исаака Ньютона” сказал, что пепел, сброшенный в Темзу, в Ли, в Медуэй или в Стоур, рано или поздно приплывет в Маргейт, а это уже кое-что, правда же? Никто не ответил. Диана заявила, что не сомневается, что Джейн сбежала – ускользнула и затерялась в толпе в “Стране Грез” или спряталась под землей в Ракушечном гроте и переждала до ночи. Возможно, закопалась в песок. Девочка из “Элизабет Фрай” спросила, понимает ли Диана, что их не возили ни в какой Маргейт? Что Маргейт – это просто выдумка? Диана не сдавалась: а как же фургон? Зачем за ними приезжал фургон, если не для того, чтобы отвезти их в Маргейт, который находится очень далеко и куда без машины не доберешься? Услышав наш разговор, мисс Рим сказала:
– Ну-ну, это все в прошлом, мои цыплята. Вы никуда не едете. Вы счастливчики.
И мы продолжали оттирать брызги и пятна и благодарить судьбу, а, как заверила нас мисс Рим, нам было за что ее благодарить.
– Вы такая же, как мы, мисс Рим? – спросили мы.
– Все мы Божьи создания, – сказала она.
– Но вы тоже копия человека, который сделал что-то плохое?
– Для Бога мы все совершенны.
Девочки спали внизу, а мы – наверху, и мы бегали друг к другу в гости. Все было почти как в старые добрые времена, но в первую же неделю, накладывая нам тушеную говядину, мисс Рим сказала, что заводить новых друзей – это прекрасно, и если дверь открыта, то заходить в чужую комнату можно, но только днем, а вот шалости категорически запрещаются.
– Нам что, теперь вообще нельзя веселиться? – спросила меня Диана, ковыряя гриб у себя на тарелке.
Я сказал, что вряд ли мисс Рим имела в виду именно это.
– А что она имела в виду?
– Соитие, – выпалил я громче, чем хотел.
Карен, сидевшая через два стола, покосилась на нас. Она никогда не сидела со мной и моими братьями и даже не разговаривала с нами.
– Это что такое?
Я снова вспомнил пикник в лесу. Карен у подножия бука, в порванной блузке, со спущенными брюками. Она еще больше осунулась с последнего Дня социализации, под кожей проступали очертания черепа.
Диана подняла руку.
– Да, дорогая? – откликнулась мисс Рим.
– Что вы имеете в виду под шалостями?
– Я имею в виду, что по ночам девочки не должны ходить к мальчикам, а мальчики – к девочкам.
– Чтобы заниматься соитием? – уточнила Диана.
– Наши тела – это дар Божий, и мы чтим их, как чтим тела других людей, – ответила мисс Рим, что, по сути, ничего не объясняло.
Диана снова подняла руку, но мисс Рим сказала:
– Думаю, сейчас мы почитаем отрывок из Библии.
Она принесла толстую книгу с золотым обрезом. На коричневой виниловой обложке был изображен Иисус, смотревший на облако, – возможно, Он раздумывал о том замысле, который у Него