После второй кружки чая Чао помог Тео повесить на двери и окна затемняющие шторы.
– Завтра тебя, наверное, отправят в Нуаель, – сказал Чао. – Давай оденемся и сходим в столовую. Я сегодня пропустил обед.
Дорожки из гравия окаймляли белые камни, чтобы тропинки были хорошо видны в темноте. Луна выплыла из-за облаков и бросила тень на длинное здание, служившее столовой. В дальнем конце лагеря открылась дверь барака, на мгновение оттуда хлынул свет. В темноте блеснула пара красных искр – двое рабочих вышли покурить.
– Можно подумать, они не знают, что курить по ночам нельзя, – недовольно вздохнул Чао. – Напомню-ка им о правилах светомаскировки. Встретимся в столовой.
Он поспешил к паре беспечных рабочих, крича на ходу. Тео направился к длинному зданию в центре лагеря. Он сунул руку в карман шинели и нащупал письмо от отца. В нем было короткое сообщение о смерти деда и напоминание о том, что, как только контракт Тео или война подойдет к концу, он должен вернуться домой и жениться.
Тео знал, что до сих пор отцу удавалось откладывать свадьбу, используя при этом приемлемые для семьи причины. Сначала он восхвалял стремление Тео к образованию, когда тот поступил в Сорбонну. Затем Луи одобрительно отозвался о патриотизме сына, ведь тот по собственному желанию вступил в Китайский трудовой корпус. Он создавал впечатление, что полностью поддерживает Тео. Хотя подобные решения в жесткой иерархии семьи Дэн должен был принимать не кто иной, как сам Луи.
Но если сейчас Тео ослушается отца, откажется от договорного брака, не захочет возвращаться в Шанхай, репутация Луи будет разрушена. Кроме того, это опозорит не только семью Дэн, но и невесту. Неминуемо поползут слухи. Луи лишится расположения семьи, и ему, возможно, отведут какую-нибудь незначительную часть бизнеса.
Но Тео не хотел жениться на незнакомке и возвращаться в Китай даже на месяц. Он хотел жить с Камилль.
Рев пролетающих над головой самолетов вытеснил все мысли. С каждой секундой звук становился все громче, приближаясь с пугающей скоростью. Страх и инстинкты заставляли Тео сорваться с места. Он понял, что не успеет добраться до укрытия, и бросился за груду пустых бочек, закрыв руками уши.
Один взрыв, а следом зарево разразившегося пожара. Запах обугленного дерева и металлический привкус во рту. От едкого дыма защипало глаза. В паре метров от Тео упал кусок гофрированного железа. Запахло горелым мясом. Он понял, что это значит. Тео вырвало.
Гул авиационных двигателей стих так же быстро, как и начался. Тео ошеломленно сидел на земле. Почему только одна бомба? Вокруг лагеря люди кричали и суетились, они поливали ведрами горящий барак. Тот самый, куда Чао отправился, чтобы устроить разнос двум курящим рабочим.
В воздухе летали хлопья пепла, они оседали на плечах Тео. Он вернулся в хижину и потянулся к спичкам, чтобы зажечь масляную лампу. Тео сел на койку и взглянул на пиджак Чао, все еще висящий на спинке стула.
К передней части пиджака был прикреплен мерцающий в свете лампы металлический значок с идентификационным номером Чао. Тео заглянул в нагрудный карман и обнаружил удостоверение личности Чао, где было указано его имя на китайском и английском языках, дата рождения и рост. Они были почти одного роста. Если бы Чао надел свой пиджак, все документы, подтверждающие его личность, сгорели бы. Но он оставил его в хижине, а значит, у Тео была вся информация, чтобы оформить бумаги о его гибели.
На следующее утро пришло известие о том, что немецкие самолеты снова бомбили близлежащий аэродром в Маркизе. Тот самолет, который атаковал лагерь в Вимрё, скорее всего, просто сбросил последнюю оставшуюся бомбу, возвращаясь через границу.
Рабочая бригада пребывала в ужасном настроении. Бригадир молча выслушал инструкции на день от Тео. После того как люди отправились работать в лес, он переговорил с офицером.
– Лейтенант, мне нужно оформить документы на людей, погибших прошлой ночью, – сказал Тео. – Разрешите уйти и вернуться после обеда?
– Эти бедняги, – вздохнул лейтенант. – Иди. Сегодня не так много работы.
Тео постучал в дверь хижины капитана Мейтленда. Он уже дважды пытался попасть к нему. В первый раз он услышал что-то похожее на ответное ворчание, но, когда Тео попытался толкнуть дверь, Мейтленд захрапел в своей койке. Даже находясь за пределами хижины, он чувствовал запах алкоголя. Мейтленда ранили во время службы в Индии, а в начале этой войны он получил назначения в Китайский трудовой корпус. Тео подозревал, что алкоголизмом капитан страдал уже довольно давно, а постоянные боли от ранений были лишним поводом выпить.
На этот раз Мейтленд не спал и сидел за своим столом. Он умылся и побрился. Тео было жаль его, пожилого офицера, отдавшего лучшие годы жизни службе в армии в надежде получить достойную пенсию.
Многие офицеры смотрели на командиров трудового корпуса свысока. Они считали их няньками, непригодными для реальных воинских обязанностей. Тео встречал и тех, кто вполне заслуживал подобного отношения, – они отвратительно обращались с китайскими рабочими. Но были и те, кто совершенно искренне заботился о благополучии своих подопечных и знал по имени каждого переводчика, рабочего и повара.
Мейтленд не запоминал имен и считал, что все китайцы на одно лицо. Он не обращал внимания на разницу в росте и черты лиц мужчин в его лагере. И все же Мейтленд не был жестоким, скорее равнодушным. Он тонул в собственном горе.
– Я здесь, чтобы оформить документы на людей, погибших прошлой ночью, сэр, – сказал Тео. – Мне нужны бланки.
– А, да. Ужасная трагедия, ужасная. Бланки в ящике. И, Тан, не забудь написать от моего имени письма с соболезнованиями семьям этих бедолаг.
Мейтленд, как всегда, перепутал имя. Сам Тео никогда не поправлял его, поскольку служил в Вимрё временно.
– Конечно, сэр, – кивнул Тео. – А можно мне взять печатную машинку? Тогда я смогу работать в своей хижине и не мешать вам.
Вообще, Тео хотел работать у себя потому, что в хижине Мейтленда было слишком жарко и скверно воняло.
– Отличная идея, Тан. Отличная.
Тео порылся в папках с записями, разложенных по номерам, и нашел документы только двух рабочих. Он догадался, что Мейтленд не утруждал себя ведением картотеки с тех пор, как погиб предыдущий переводчик. Он обнаружил свое дело, а затем сразу же папку Чао.
Поколебавшись мгновение, Тео взял обе папки.
Вернувшись в свою хижину, он сел за стол и разложил рядом документы – свои и Чао. Тео изучил фотографии на них. Его фото было сделано в прошлом году, по прибытии в Нуаель. Тео выглядел уверенным и полным решимости. Неужели он правда был таким юным? В памяти всплыло лицо Чао, совсем не похожее на торжественное изображение на снимке. Осторожно просунув лезвие под фотографию покойника, он срезал ее и затем проделал то же самое со своей. Тео вклеил собственное фото в удостоверение Чао. Сняв значок с пиджака погибшего, он прикрепил его к своему. Задумавшись на мгновение, Тео бросил в печь свое удостоверение и фотографию Чао.
На трех документах Тео напечатал: «Погиб. Вимрё, 21 октября 1918 г.». Он заполнил три бланка, чтобы сообщить о погибших.
И конечно, подписал три конверта и написал письма с соболезнованиями. Одно – собственному отцу.
Тео вернулся в хижину Мейтленда.
– Все готово, сэр. Отчеты и письма с соболезнованиями. Вам нужно только поставить подпись.
Он с облегчением выдохнул, когда Мейтленд подписал каждый бланк и письма, даже не удосужившись проверить имена и номера удостоверений, так как за подобную работу отвечал секретарь-переводчик.
Тео взял бумаги и сунул их в большой почтовый конверт, чтобы отправить в штаб-квартиру в Нуаеле. Мейтленд поднял глаза и посмотрел на Тео.
– Оставь конверт на столе, Тан. У меня еще остались кое-какие дела. Я позже сам разберусь с письмами.
С этого момента Тео больше не существовало. Дэн Таолин был официально мертв.
Теперь он, Чао Тэинь, переводчик, временно отправленный в Вимрё. Отныне