Моя грудь заныла, пока я наблюдала за ним. На другом конце площади дочь пекаря сидела практически на коленях у своего возлюбленного, который обнимал ее, пока они покачивались в такт мелодии скрипача. Никто даже не взглянул в их сторону. Но стоит мне хотя бы сесть слишком близко к Генриху, как тут же поползут слухи — дочь ведьмы и священник. Даже здесь, даже сегодня ночью, когда обычные правила отступали, мы не могли быть теми… ну, теми, кем я хотела. Та легкость, которую я ненадолго ощутила, испарилась, и я допила остатки своего вина.
Кто-то сунул мне в руку еще одну кружку. Это была сестра Маргарета, ее обычно стоическое лицо смягчилось в свете костра.
— Осторожнее, — сказала она. — Не позволяй сладости обмануть тебя.
Я сделала еще глоток. Ясменник и клубника не до конца скрывали крепость вина. Я все равно сделала большой глоток, пытаясь утопить ползучую тоску, грозившую утянуть меня на дно. Генрих поднял глаза, поймал мой взгляд сквозь пламя и улыбнулся — той улыбкой, которая принадлежала только мне одной. Затем Вильгельм дернул его за рукав, требуя еще одну сказку, и момент был разрушен.
— Почему ты не танцуешь с остальными? — я вздрогнула от голоса Маргареты.
Я смотрела, как люди всех возрастов кружатся вокруг костров. В их движениях было нечто первобытное, не подчиненное каким-то конкретным шагам — просто тела, настроенные на музыку, радость и торжество света над тьмой. Я была создана для теней, а не для этого. Но я не могла этого сказать.
— У меня нет партнера для танцев, — просто ответила я.
Маргарета удивила меня смешком.
— И почему же?
Я нахмурилась.
— Не так уж много желающих танцевать с дочерью ведьмы.
При этих словах Маргарета издала весьма неприличный звук.
— Дитя, я сильно сомневаюсь, что молодым парням Бамберга не насрать на то, кем была твоя мать, особенно с таким-то личиком, как у тебя.
— Сестра Маргарета! — у меня отвисла челюсть от такого сквернословия.
Маргарета лишь пожала костлявыми плечами и допила свое вино.
— Я монахиня, дорогая, а не святая. — Она неопределенно махнула кружкой, и, проследив за ее движением, я увидела Стефана, виноторговца, который наблюдал за мной. Его светлые кудри спадали на лицо, и он кротко мне улыбнулся. Я поспешно отвела взгляд.
Он был милым мужчиной, хотя и немного застенчивым. Я вспомнила наши ответные улыбки и румянец, который всегда вспыхивал на его щеках, когда я приходила за вином для монастыря. В мерцающем свете костра мне померещилось мягкое будущее: мои пальцы, испачканные фиолетовым соком за работой у фруктового пресса, и светловолосый ребенок, цепляющийся за подол моей юбки.
Я моргнула, и видение исчезло, сменившись смехом детей из плоти и крови, которые с криками носились вокруг огня. Я смотрела, как они одолевают Генриха. Было ясно, что теперь он дракон, а они — рыцари. Он ухмылялся и боролся с ними, хотя его челюсти были крепко сжаты, а колено подрагивало от напряжения.
Мои пальцы крепче сжали кружку. Мягкость — это не то, что я умела принимать.
Маргарета проследила за моим взглядом, а затем посмотрела на меня уже мягче.
— Или, возможно, у тебя есть партнер для танцев, но тебя останавливает нечто иное?
Я допила вино и встала; мир слегка накренился. Танцы и смех вокруг внезапно показались мне невыносимыми — словно видение жизни, которой, как я знала в глубине души, у меня никогда не будет.
— Мне нужен воздух, — пробормотала я сестре Маргарете, которая понимающе кивнула.
— Не отходи далеко, дитя. Как бы ведьмы не забрали тебя.
Я отступила обратно в тень. Лес темнел сразу за последними домами, и я вспомнила мамины предостережения о Вальпургиевой ночи. Это была ночь, когда духи свободно бродили по земле, пока ведьмы летели на гору Брокен на севере, чтобы приветствовать весну. Как же они любили похищать маленьких детей, забредавших слишком далеко от костров.
Вспышка белого привлекла мое внимание — ребенок в ночной рубашке, лет шести, не больше, шмыгнул между домами к кромке деревьев.
— Постой! — крикнула я, но музыка играла слишком громко. Ребенок скрылся в тенях между зданиями.
Я оглянулась на праздник. Мне следовало бы позвать кого-то из стражников. Но ребенок был таким маленьким, а лес таким темным, и пока бы я нашла помощь…
Я пошла следом; ноги заплетались от вина. Музыка затихла, стоило мне оказаться между домами, уступив место жуткой тишине. Белая рубашка ребенка мельтешила впереди, словно мотылек, уводя все глубже в узкие переулки, граничащие с лесом.
— Малыш, стой! — мой голос странным эхом отразился от стен.
Ребенок остановился на опушке леса и обернулся — но там, где должно было быть его лицо, я увидела лишь тени. А затем он растворился среди деревьев.
Мою кожу покалывало. Неестественный холод охватил меня, покрыв тело мурашками. Но одиночество и вино сделали меня смелой — или безрассудной. Я не могла бросить ребенка одного в лесу в Вальпургиеву ночь. Я нырнула в лес, не оглядываясь. К тому же, бояться было нечего…
Лунный свет едва пробивался сквозь кроны деревьев. Ветви цеплялись за волосы и рвали платье. Белая фигура скользила между стволами, всегда впереди, всегда вне досягаемости. Я тяжело дышала и вдруг поняла, что бегу, хотя и не помнила, когда начала.
— Катарина.
Я замерла. Голос Генриха, где-то слева от меня. Почему он здесь?
— Генрих? — позвала я в ответ. — Там ребенок…
— Катарина, иди ко мне. — Его голос прозвучал ближе, в нем слышался призыв. — Я искал тебя.
Но Генрих же был с детьми. Откуда он мог знать, что я пошла сюда?
— Где ты? — спросила я, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Белая фигура исчезла, и я вдруг поняла, что не помню, в какой стороне остался город.
— Здесь, голубка моя. — Его голос теперь казался дальше. — Еще совсем немного.
Голос доносился из глубины леса, и, несмотря на то, что каждый инстинкт вопил об опасности, мои ноги двигались к нему — к нему — как и всегда. Майское вино делало все далеким, похожим на сон.
— Вот так, — подбадривал его голос, настолько безупречно голос Генриха, что у меня сжалось сердце. — Иди ко мне, Катарина. Я так долго ждал.
Позади меня хрустнули ветки. Сначала слева, потом справа, словно сквозь подлесок двигалось сразу несколько существ, сжимая кольцо вокруг меня.
— Генрих? — мой голос прозвучал жалко. Это было глупо. Я не боялась. Я не…
— Да, — ответил голос, но теперь он доносился сверху, снизу, изнутри моей собственной головы. — Иди ко мне. — Это был уже не просто голос, он смешивался с низким пульсирующим гулом, похожим на жужжание крыльев тысячи насекомых.
Страх сковал мои внутренности, прорезаясь сквозь винный туман. Что-то было не так.
Я развернулась, чтобы бежать, но лес изменился. Все направления казались одинаковыми — темные деревья, тянущиеся бесконечно, ни следа городских огней, ни звука праздника. Только его голос и это жужжание.
— Не убегай от меня, Катарина. — Теперь он звучал обиженно. — Разве я всегда не защищал тебя? Разве не заботился о тебе?
Слезы потекли по моему лицу, когда я, спотыкаясь, побрела сквозь подлесок.
Что-то бледное вышло из-за дерева впереди — ребенок в белом. Но когда он повернулся, я увидела, что у него вообще нет лица, только гладкая кожа там, где должны были быть черты.
Я закричала, когда призрачные пальцы дернули меня за талию.
— Генрих? — я резко обернулась и могла бы поклясться, что тени рвали мою одежду, мою кожу. Я отшатнулась от пальцев, настолько горячих, что они казались ледяными. Я в отчаянии терла лицо, пытаясь отмахнуться от всего этого, пока адское жужжание заглушало все мысли.
— Катарина, это я. — Жужжание прекратилось, когда теплые, твердые пальцы сжали мое плечо.
Я открыла глаза и встретилась с теплыми, темно-карими глазами, в уголках которых собрались морщинки от беспокойства.
— Генрих, это правда ты? — я обхватила его лицо ладонями, жесткая вечерняя щетина успокаивала под моими дрожащими пальцами.