Я все еще чувствовал вкус Катарины на своем языке.
— Божественное провидение раскрыло ведьмовское гнездо, — провозгласил Фёрнер с кафедры, его впалые щеки тряслись от возбуждения. — Посредством благословенного допроса мы раскрыли их шабаши, их сделки с дьяволами.
Сладкий мед и горькие травы. То, как она дрожала, прижатая к стене исповедальни, изо всех сил стараясь хранить молчание, даже когда ее тело пело свою правду. Она исповедалась мне в своих желаниях судорожными вздохами и сдавленными стонами — исповедь более честная, чем могли бы передать любые слова — самая честная из всех, что она мне когда-либо давала.
— Отец Генрих. — Голос Епископа вырвал меня из задумчивости. — Вы кажетесь рассеянным.
Двадцать пар глаз устремились на меня. Мои собратья-священники, эти пастыри, скармливающие свою паству волкам.
— Простите, Ваша светлость, — ответил я. — Я размышлял о последствиях столь повсеместной скверны. Как зло укореняется так глубоко?
— Отличный вопрос, — ответил Епископ, хотя его налитые кровью глаза оставались подозрительными. Его нога дернулась; вероятно, снова разыгралась подагра. — Викарий Фёрнер, возможно, вы нас просветите?
Фёрнер раздулся, как жаба.
— Дьявол выбирает своей целью слабых — женщин, с их врожденной предрасположенностью к искушению. Со времен Евы они были вратами, через которые проникает зло.
Врата. Да, врата, через которые в наш мир приходит жизнь. Как же они этого боялись. Во всех историях и картинах с изображением Богоматери, что я когда-либо видел, ни одна не показывала правды — кровавого, настоящего рождения нашего Господа. Нет, Марию изображали держащей идеального младенца, словно его просто вымолили из небытия.
Эти глупцы называли женщин слабыми, но ни один из них не пережил бы пытку родами. О, как они жаждали этой власти. Они хотели ее, поэтому прятались за своими алтарями и святыми словами и называли эти врата богохульными, тогда как на самом деле это было ближе всего к Небесам на земле, к чему они только могли приблизиться.
— И все же, — заметил я, не в силах сдержаться, — Христос предпочел явиться после своего воскресения сначала женщинам. Несомненно, это говорит о божественном доверии к их свидетельству?
Несколько священников неловко заерзали. Лицо Фёрнера покраснело.
— Дьявол цитирует Писание в своих целях, — усмехнулся он, кровеносные сосуды на его висках вздулись.
Как же он был прав, хотя и не в том смысле, который вкладывал. Я мог бы процитировать каждый стих о любви, о милосердии, о том, что суд принадлежит только Богу, и я бы использовал каждый из них, чтобы увести Катарину все глубже в прекрасное святотатство. Она уже задавала вопросы, уже выбирала сострадание, а не догмы. Скоро она выберет наслаждение, а не рай, и я буду рядом, чтобы поймать ее, когда она упадет.
— Аресты продолжатся, — объявил Епископ. — Мы получили сведения о сети ведьм, действующей прямо в наших собственных церквях. Даже среди тех, кому мы доверяем.
Мое внимание обострилось. Конечно же, они придут за ней. От одной мысли, что кто-то другой прикоснется к ней, что-то темное свернулось у меня в груди. Моя. Теперь она была моей, отмеченной моим прикосновением. Ни один мужчина не отнимет ее у меня.
— Мы должны быть бдительны, — продолжил Епископ. — Следите за признаками. Женщины, проявляющие слишком много независимости, ставящие под сомнение авторитет — это такой же знак Дьявола, как и несовершенства плоти.
Моя блестящая, непокорная голубка — как же они вожделели ее, особенно Фёрнер. Как он жаждал заклеймить ее проклятой. Если бы он только знал, что ее проклятие было куда слаще, чем все, что эти иссохшие старцы могли себе представить. Что я научу ее наслаждениям, которые заставят ее забыть о существовании Небес.
— Отец Генрих, — произнес Фёрнер, снова обращаясь ко мне. — Вы были… внимательны к девчонке Мюллер.
Комната затаила дыхание.
— Она помогает в библиотеке часовни, — спокойно ответил я. — Я учил ее читать Писание в надежде, что надлежащее образование сможет противостоять любым… неблагоприятным влияниям из ее детства.
— И смогло? — спросил Фёрнер; его голос сочился елейными намеками.
— Она доказала, что предана своим занятиям. — Я позволил легкой улыбке тронуть мои губы, вспоминая, как преданно она отвечала на мои прикосновения, как охотно она раскрылась передо мной, стоило ей отбросить чувство вины. — Хотя ей все еще с трудом дается полное подчинение авторитету.
Несколько священников усмехнулись, приняв это за разочарование своевольной ученицей. Они понятия не имели, как сильно я наслаждался ее сопротивлением, как ее своеволие было таким же сладким, как и ее губы.
— Она стала ценным помощником в архивной работе Церкви.
Рот Фёрнера скривился в тонкую линию, но Епископ кивнул.
— Продолжайте свою работу, — наконец сказал он. — Но помните: скверна часто носит прекрасное лицо. Сам Дьявол был прекраснейшим из ангелов.
— Разумеется, Ваша светлость. — Я поклонился. — Я остаюсь всегда бдительным в борьбе со скверной.
Собрание тянулось и тянулось: планировались новые аресты, новые конфискации имущества у осужденных, новые способы извратить послание любви Христа, превратив его в машину террора. Я отсидел все это, терпеливый, как камень, тогда как внутри кипел от ярости, которую больше не пытался погасить.
Неужели Церковь Божья превратилась в это? В эту насмешку над правосудием? Я поклялся Господу всей своей жизнью, обещал посвятить себя тому, чтобы нести Его божественный свет всем. Но теперь я понимал, что эта Церковь не была продолжением Его воли. Посвятить себя этому делу означало жить жизнью, полной жертв. У этих людей не было даже такого мужества. Они прятали свой садизм за Писанием, а свою жадность — за благодатью.
Когда нас наконец распустили, я пошел обратно в свою часовню по улицам, смердящим смертью. Я оглянулся на вздымающиеся ввысь башни собора и увидел лишь памятник человеческой гордыне. Они мнили себя святыми, закрывая двери перед теми самыми людьми, которым должны были служить. Моя паства — я всегда буду защищать их. Но сейчас в моих мыслях была лишь одна.
Я научу ее тому, что наслаждение — это не грех. Грех — это отрицать тело, созданное самим Богом. Грех — это священники, сжигающие женщин из-за собственных страхов. Грех — это церковь, проповедующая любовь и при этом разрушающая жизни, оказавшиеся в ее власти.
Если она проклята, как она сама считала, то я присоединюсь к ней. Потому что зачем нужны Небеса без нее рядом?
Глава 13
Катарина
— Боже на небесах, — прошипела я, когда нож резанул по подушечке пальца. Это был уже второй раз за утро, когда я порезалась, собирая травы в саду. Обычно этой работы хватало, чтобы не давать мыслям блуждать, но не сегодня. Не после…
Я сунула палец в рот, чувствуя горячий металлический привкус. Я делала так сотни раз до этого, но сегодня это казалось более непристойным. Как и всё остальное.
Мои ноги дрожали при воспоминании об исповедальне, при воспоминании о руках Генриха и тепле его рта на моем горле. При воспоминании о темном взгляде его глаз.
Я покачала головой. Вчера, впервые на моей памяти, я пропустила наши утренние уроки. Трусость — иначе это было не назвать. Я боялась с ним увидеться. Но чего я не знала, так это того, боялась ли я его, или же боялась того, что сделаю, если снова окажусь с ним наедине.
Я собрала срезанную ромашку, бросив ее в свою плетеную корзину. Солнце пекло нещадно, и я стерла пот, скопившийся у края чепца. С тех самых пор я так и не распускала волосы.
Держись в тени. Помогай тем, кто не может помочь себе сам.
Все перевернулось с ног на голову. Во всем этом не было ничего благоразумного или милосердного. Это был чистый гедонизм.
Колокола часовни пробили час — время сегодняшнего урока. При этом звуке мой живот скрутило. Я могла бы пропустить его снова, сославшись на дела или болезнь, но что, если Генрих придет искать меня? Сама мысль о том, что он найдет меня одну в моей каморке…