И не введи нас во искушение, — беззвучно помолилась я, хотя слова казались пустыми. Я уже зашла в искушение так далеко, что не видела пути назад. Но я буду сопротивляться. Я не знала, что это за испытание, но я не провалю его. Не в этот раз.
Это было ради него. Я не могла так подвергать его опасности. У меня всегда была мишень на спине. Я научилась с этим жить. Но утянуть его на дно вместе с собой — этого я вынести не могла. Это укрепило мою решимость.
Я выскажу ему все о том, что произошло, и прослежу, чтобы это никогда больше не повторилось.
К тому же… Я переступила с ноги на ногу, и тряпки, которые я привязала между ног, тоже сдвинулись, уже насквозь пропитанные кровью. Ни один мужчина не вожделеет женщину в это время. Моя ежемесячная кровь пришла раньше, возможно, это была защита моего собственного тела от моих нечестивых поступков.
Я встала, вытерев руки о фартук, и направилась к приходскому дому. Каждый мой шаг был тихим. Но когда я постучала, ответа не последовало. Дверь была слегка приоткрыта. Я толкнула ее и обнаружила, что комната пуста, а наши обычные книги исчезли со стола.
— Генрих? — Мой голос эхом отдался в пустом пространстве.
— Я здесь. — Его голос донесся из часовни. Я облегченно выдохнула. Да, часовня. Публичное место, там ничего не может произойти. Но пока я шла к нему, мой взгляд скользнул к исповедальне в проходе.
Нет. Мои ногти впились в ладони. Я буду сопротивляться искушению ради него.
Я нашла его у алтаря, он прибирался после утренней мессы. Он не обернулся, когда я вошла, но я увидела, как напряглись его плечи, и поняла: он точно знает, где я стою.
— Ты пропустила вчерашний урок, — мягко сказал он, словно это был просто обычный день, словно он не заставил меня рассыпаться на части от наслаждения своими пальцами, пока я кусала губы в кровь, пытаясь вести себя тихо. Словно мы не превратили это святое место во что-то порочное.
— Я не знала, хочешь ли ты меня видеть.
— Я всегда хочу тебя видеть, моя голубка. — Тогда он обернулся, и в его глазах таилась та же тьма, что я видела в исповедальне, хотя выражение лица оставалось приятно-нейтральным. — Какая жалость. Я подготовил для тебя такие интересные отрывки.
— Зачем ты это делаешь? — Мой голос дрогнул от этого вопроса, но я словно вросла в каменный пол. Я позволила самой церкви стать моей опорой.
Он склонил голову.
— Делаю что?
— Ведешь себя так… словно мы не…
Было шокирующим то, как быстро нейтральность покинула его лицо. Он сделал один шаг, затем другой, преодолев расстояние между нами за один вздох. Я выставила руки, чтобы остановить его, но его рука обвилась вокруг моей талии, не давая мне отстраниться. Мои пальцы сжались на грубой шерсти его сутаны, но я не сопротивлялась, когда его тепло и запах окутали меня.
Будь он проклят. Нет, это то, чего я пыталась избежать. Но тогда почему быть сплетенной с ним вот так казалось настолько правильным?
Он наклонился так, что я не могла видеть его лица, но я почувствовала его дыхание на коже своей шеи.
— Ты думала о том, каково это было? Как твое тело отреагировало на то, чего тебя учили бояться? — Его губы скользнули по мягкому месту под моей челюстью, и я заерзала, пока его хватка становилась крепче.
— Генрих, нам нельзя.
Он рассмеялся.
— Снова ложь. Думаю, ты знаешь, что нам очень даже можно. — Его зубы слегка прикусили мою кожу, отчего по телу пробежала дрожь.
«Остановись». Не останавливайся. О Боже, я сломалась сразу же.
— Но ты не хочешь, чтобы я останавливался. — Его голос стал ниже. — Вот что тебя пугает. Не я, а ты сама. То, как легко ты поддалась мне. Как отчаянно ты хотела большего.
Его рука скользнула вверх по моему позвоночнику, но во мне нашлась злость, чтобы наконец пересилить желание, и я оттолкнула его, чтобы посмотреть ему в глаза.
— В этом заключается твоя идея урока? Мучить меня моей же слабостью?
— Слабостью? — Он снова усмехнулся. — Моя дорогая Катарина, то, что ты называешь слабостью, я называю силой. Ты знаешь, сколько мужества нужно, чтобы выбрать наслаждение в мире, который готов сжечь тебя за это? Бороться с самой природой, которую они пытались вписать в тебя с самого твоего рождения в этом испорченном мире?
Рука на моей спине переместилась в мои волосы, потянув их так, что по коже головы побежали мурашки, когда он склонился надо мной.
— Я не вижу в тебе слабости, моя голубка. Только силу и огонь, который я надеюсь разжечь до чего-то настолько ослепительного, что все падут перед тобой на колени.
Даже когда его слова воспламеняли каждую клеточку моего тела, а между моих ног нарастало это неизбежное напряжение, призрак сомнений и грусти обвил мое сердце. В глубине души я знала почему.
— Генрих, что с тобой случилось? Это не ты. Это неправильно. — Что случилось с тобой в том лесу? Но я все еще была трусихой, прячущейся в своих собственных иллюзиях, поэтому вместо этого я спросила: — Ты все еще Божий человек?
Пальцы в моих волосах расслабились, и он медленно соскользнул вниз по моему телу, тяжело опустившись на колени на каменный пол. Но он не поморщился, как мог бы сделать это раньше. Вместо этого он посмотрел на меня снизу вверх с такой преданностью, что у меня перехватило дыхание.
— Все еще ли я Божий человек? — Он потерся щекой о мою ладонь. — Скажи мне, что такое молитва, если не страстное желание? Что такое вера, если не жажда воссоединения с чем-то большим? Я никогда не был более набожным, чем сейчас, стоя на коленях перед тобой и поклоняясь алтарю, который Церковь назвала бы богохульным.
Он подался вперед, уткнувшись носом в мое платье, в самую вершину моих бедер так, что я едва не застонала.
— Но ты не хуже меня знаешь, что Церковь давно сбилась с пути, особенно здесь, в Бамберге. Разве то, что Епископ сгоняет наших соседей и близких, служит Богу? Разве подавление всех, кто бросает вызов ее авторитету, приближает нас к спасению? Нет, и ты знаешь это так же хорошо, как и я. Вот почему ты делаешь ту работу, которую делаешь.
Да, я думала об этом. Эти мысли проносились у меня в голове каждую ночь, когда сон обходил меня стороной. Я использовала их, чтобы отгонять страх, как мотивацию продолжать ту работу, которую необходимо было делать.
Но неужели у него были те же сомнения? Я зарылась пальцами в его волосы, слегка потянув.
— Но твои обеты… Генрих, я бы не стала тянуть тебя на дно вместе с собой. — Я посмотрела вверх на витражи, на святых, изображенных на цветном стекле и взирающих на нас сверху вниз. Что бы они об этом подумали: священник на коленях, чей рот прижат к женскому телу сквозь слои ткани, изрекающий ересь в Доме Божьем?
— Тянуть меня на дно? — Он рассмеялся, звук приглушился о мою юбку. Его руки крепко сжали мои бедра, притягивая меня ближе. — Катарина, я уже пал. Я пал в то самое мгновение, когда увидел тебя. Каждый обет, который я нарушил, я нарушил добровольно. С радостью.
— Ты не имеешь этого в виду. — Но даже говоря это, я не была уверена. То, как он смотрел на меня — словно я была чем-то святым, чем-то, ради чего стоило обречь себя на проклятие…
— Я еще никогда не говорил ничего более искренне. — Он прижался поцелуем к моему бедру, затем еще к одному, прокладывая путь по моему животу поверх ткани. — Меня учили преклонять колени в повиновении перед далеким Богом, который смотрит на страдания и ничего не делает. Но ты… — Еще один поцелуй, на этот раз в пупок, отчего у меня перехватило дыхание. — Ты действуешь, пока они трусливо жмутся по углам. Ты исцеляешь, пока они разрушают. Если это не божественность, тогда что же?
— Это богохульство, — прошептала я, но крепко прижала его к себе, не желая отпускать.
— Или это первая правдивая вещь, которую я когда-либо говорил в этом месте? — Он поднял взгляд на меня, его глаза были темными и горящими. — Я бы нарушил каждый обет, отрекся бы от каждого таинства, если бы это означало, что ты останешься со мной.