Я подождала, и из ближайшего улья вылетела одна пчела. Облетев меня один раз, она опустилась на мою руку, ее крошечные лапки защекотали кожу. Я замерла, пока она прогуливалась по линиям моей ладони. Это была единственная истинная исповедь, которую я все еще совершала.
Какую бы судьбу ни сулила мне пчела, она ее не открыла, а полетела обратно к своим сестрам, и я знала, что мое послание будет передано через сны колонии.
Небо на востоке посветлело, окрашивая серые облака, которые, казалось, никогда не покидали Бамберг. Город просыпался, а вместе с ним и неутолимый аппетит суда Епископа ведьм. Вчера они забрали жену пекаря, обвинив ее в том, что она прокляла хлеб своего соседа, и он не удался. На прошлой неделе — мать восьмерых детей, жившую у речных ворот. За неделю до этого — трех сестер, имевших несчастье остаться незамужними после тридцати. В Бамберге одного обвинения было достаточно для смертного приговора, и костры никогда не оставались надолго неподожженными.
В эти голодные времена дети стали ценностью. Война забрала мужчин, голод — слабых, а чума — всех, кто имел глупость верить, что Господь явит милосердие. Возможно, поэтому мне позволили жить после того, как сгорела моя мать — ребенок, любой ребенок, стоил больше, чем месть. Особенно тот, которого можно заставить работать.
Иногда я задавалась вопросом, что случилось бы, если бы этот город узнал всю правду о том, чем я занимаюсь в эти предрассветные часы: что я могу почувствовать вкус перемены погоды в меде из наших ульев, что иногда, прикоснувшись к животу женщины, я могу ощутить, выживет ли шевелящийся ребенок или погибнет. Что я могу сделать так, чтобы он погиб.
Моя мать сгорела за меньшее.
По мере того, как я взрослела, то, что начиналось как шепот, с каждым месяцем разгоралось все ярче — внутри меня бушевало пламя, гнев за каждую отобранную женщину, за каждого ребенка, оставшегося без семьи. Но дело было не только в судах. Дело было в каждой девочке, выданной замуж слишком рано, которую так и не научили понимать, как устроено ее собственное тело, которую так и не научили читать, чтобы она могла узнать больше. Чтобы она могла сбросить поводок, надетый на нее при рождении. Рожденная служить мужским целям и ни для чего больше.
В свете ранней зари я чувствовала, как внутри меня разгорается пламя, клянусь, я чувствовала, как оно лижет кончики моих пальцев.
Держись в тени.
Я медленно выдохнула, когда огонь пригрозил поглотить ту самую тьму, в которой я пряталась, и затолкнула его глубоко в живот. Выживи. Ее последний наказ мне. Я почувствовала вкус пепла и поняла, что должна оставаться незаметной, должна любой ценой сдержать этот огонь, чтобы он не поглотил меня.
Калитка в сад снова скрипнула, и я напряглась, но тут же узнала шаркающую походку сестры Маргареты. Она направилась к травам, собирая пиретрум своими скрюченными от артрита руками.
— Девчонка Вельзеров трется у колодезного домика, — произнесла она, не глядя на меня. Этот танец мы исполняли уже много раз.
Я кивнула, хотя она не смотрела. Она отшаркала прочь, оставив меня наедине с моим горьким урожаем и разгорающимся светом, прогоняющим таких теней, как я. Где-то в городе пропел петух, и я услышала стук первых тележных колес по булыжной мостовой. Времени было в обрез, скоро хватятся девчонки.
Я собрала травы и направилась обратно, уже смешивая в уме пропорции, уже подбирая слова, чтобы утешить испуганную девочку. Это было мое наследство — истинное наследие моей матери. Не ночные кошмары об огне, а знание того, как разжечь надежду в отчаявшихся сердцах и как сохранить жизнь в городе, преданном смерти.
Они отняли у меня мать, но не отняли то, чему она меня научила. И я не позволю им отнять и мою цель.
Даже сейчас я не знала, что хуже — костры, которые грозили мне на каждом шагу, или тени вины, которые мало-помалу съедали мое сердце.
Глава 2
Катарина
Дверь колодезного домика была слегка приоткрыта. Я накинула на голову и лицо вуаль, прежде чем скользнуть внутрь и увидеть девчонку Вельзеров, вжавшуюся в угол, словно раненое животное, ее худые плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Ей едва исполнилось пятнадцать, ее светлые косы выдавали в ней выходца из купеческой семьи. Семьи, у которой, несмотря на войну, все еще водились монеты на ленты.
— Грета? — я старалась говорить тихо и мягко, тем самым тоном, которому научилась у сестры Маргареты в лазарете. Таким же тоном успокаивают напуганную лошадь. Этим же тоном я пользовалась, когда мне нужно было затаиться.
Она вздрогнула, услышав свое имя, ее глаза расширились от ужаса.
— Вы — она. Та самая…
Она не решалась произнести это слово, словно оно само по себе могло навлечь на нас викария и его шергенов. Она не произнесла этого, но страх перед ведьмой не остановил ее.
— Тебе нужна моя помощь.
— Я не знала, куда еще… — Ее голос сорвался. — Мой отец убьет меня, если узнает об этом. Но если я этого не сделаю… Я не хочу умереть, рожая ребенка господина Брауна, как его предыдущие жены.
Я медленно подошла ближе, ставя свою корзинку с травами на грубый деревянный стол.
— Сколько времени прошло с твоей последней ежемесячной крови?
— Два месяца. — Она обхватила себя руками за живот. — Может, три. Я не уверена, они никогда не приходили в срок. — Ее взгляд метнулся к двери, затем обратно ко мне. — Говорят, вы переняли темные искусства у самого дьявола, прямо как ваша мать.
— И все же ты пришла.
У нее вырвался смешок, слишком горький для ее возраста.
— Дьявол кажется добрее, чем господин Браун.
Я принялась готовить смесь, растирая травы в небольшой ступке. Резкий запах болотной мяты наполнил комнату, сменившись более землистыми нотками синего стеблелиста. Грета следила за моими руками. В ее взгляде очарование боролось с отвращением.
— Моя мать не была ведьмой, — тихо произнесла я, не отрываясь от работы. — Она была акушеркой, которая знала, какие травы могут помочь женщинам, когда больше ничто не в силах. Эти знания ее и убили. Это и…
Я покачала головой. У меня была работа.
— Все говорят, что она прокляла сестру Епископа во время родов, — прошептала Грета. — Поэтому ребенок родился уродливым.
Я тоже слышала эту историю, с дюжину ее версий. В одних моя мать съела младенца. В других — совокупилась с самим дьяволом прямо в родильной комнате. Правда была проще и печальнее: сестре Епископа было сорок три года, ее тело было изношено восемью предыдущими родами. Ребенок лежал неправильно, он был мертв еще в утробе. Моя мать спасла женщине жизнь во время родов, и это жестокое милосердие извратили, превратив в доказательство колдовства.
— Младенцы умирают, — ответила я, добавляя к травам горячую воду. — Женщины умирают. Это случается в самых богатых домах с лучшими лекарями так же часто, как и в лачугах, где из помощниц — лишь перепуганные девчонки. Но когда пациентку теряет акушерка, ее клеймят ведьмой. А когда лекарь — это божья воля.
Смесь настаивалась, испуская горький пар.
— Тогда почему вы прячете лицо? — спросила она.
Я ничего не ответила. Вместо этого я перелила настойку в выщербленную кружку и протянула ей.
Руки Греты дрогнули, когда она потянулась за чашкой, но тут же отдернула их.
— Будет больно? — спросила она.
— Да, — честно ответила я. — Твое лоно будет сводить судорогой, и оно будет кровоточить. Тебе нужно будет оставаться в безопасном месте день и ночь.
— А что если… — Она с трудом сглотнула. — Что если Бог накажет меня? Что если это обречет меня на проклятие?
Я подумала обо всех женщинах, приходивших на это место встречи до нее, крадущихся сквозь тени с теми же страхами, с тем же отчаянием. Благородные дамы, пившие мои отвары из золотых кубков. Крестьянские девушки, расплачивавшиеся яйцами, когда у них не было монет. Однажды даже монахиня — юная сестра Берта, — рыдавшая во время своей исповеди о минутной слабости со странствующим торговцем.