Я старалась не думать о том, как часто задавалась тем же вопросом.
— Я не священник, но если Бог наказывает женщин за то, что они выживают, значит, это не тот Бог, которому, как утверждают священники, они служат, — сказала я, пододвигая к ней кружку. — И если обращение ко мне за помощью обрекает тебя на проклятие, что ж, в аду у тебя будет отличная компания. Половина женщин в Бамберге стучалась в мою дверь.
Она взяла кружку дрожащими пальцами, но затем замешкалась.
— А вы не боитесь? Каждую женщину, которую они сжигают, сначала допрашивают.
По правде говоря, я ждала этого каждый день. Всякий раз, когда мимо маршировала стража Епископа ведьм, всякий раз, когда я слышала крики из Друденхауса, я задавалась вопросом: не сегодня ли кто-нибудь сложит два и два, не вспомнит ли о той маленькой девочке, которую заставили смотреть, как горит ее мать. О том, как ее заперли в монастыре, чтобы она горбатилась и влачила жалкое полусуществование. О том, что колодезный домик, где можно найти тайные снадобья, находится всего в двух шагах…
— Моя мать держала язык за зубами на протяжении трех дней допросов. Она не назвала ни единой женщины, которой помогла. Ни разу не подтвердила ни единого обвинения. Вот истинная причина, почему они сожгли ее — не за колдовство, а за молчание.
Грета выпила настойку в три быстрых глотка, морщась от горечи. Я протянула ей крошечный пузырек с гвоздичным маслом от боли, которая скоро придет, и тряпичный сверток с чистыми лоскутами.
— Когда начнется, не сопротивляйся, — наставляла я ее. — Позволь своему телу делать то, что ему необходимо.
Она снова начала всхлипывать, и, несмотря на свои сомнения, я прижала ее к груди. Она была такой крошечной, совсем еще ребенком. Я обняла ее крепче, пока в моем сердце разгорался гнев оттого, что именно ей приходится расплачиваться за действия таких ужасных мужчин, как господин Браун. Мои пальцы впились в ее сорочку, я начала дрожать, а воздух наполнился слабым запахом дыма.
— А что… в… следующий… раз? — попыталась проговорить она сквозь икающие рыдания. Да, в следующий раз. В конце концов, это был ее муж.
— Твоя мать учила тебя, как работает твоя фертильность? — спросила я. Она покачала головой, уткнувшись мне в грудь. Я вздохнула. Конечно же нет. И это не обязательно вина ее матери — возможно, та и сама не знала. Я объяснила девочке про ежемесячный цикл, в какие дни ей следует воздерживаться, чтобы предотвратить беременность.
— Он… он никогда не оставляет меня в покое. Он не остановится просто потому что… — Она снова зарыдала мне в грудь. Я на мгновение прикрыла глаза, беря себя в руки, затем мягко отстранила ее и потянулась к своей корзинке с травами.
— Есть и другой способ, — пробормотала я, доставая небольшую бутылочку с настойкой, которую приготовила несколько недель назад, хотя и надеялась, что никогда ею не воспользуюсь. — В основном корень валерианы. С каплей мака.
Глаза Греты округлились.
— Чтобы убить его?
— Нет. — Я вложила пузырек в ее руки. — Чтобы заставить его спать. Крепко. В те ночи, когда ты наиболее плодовита, или когда тебе просто нужен покой.
Она уставилась на янтарную жидкость.
— Сколько?
— Три капли в его вечерний эль. Не больше. — Я схватила ее за плечи, заставляя посмотреть мне в глаза. — Слушай меня внимательно, Грета. От трех капель он будет спать как убитый до самого утра. От пяти капель проспит целый день. Десять капель… — Я замолчала. — Десять капель, и он может не проснуться вовсе. Грань между сном и смертью тоньше, чем ты думаешь.
— А кто-нибудь узнает? Если я…
— Стой. — Я прижала палец к ее губам. — Даже не думай об этом. Не потому, что он этого не заслуживает — видит Бог, он заслуживает. А потому, что за это сожгут тебя. Молодая жена, ее престарелый муж мертв? Они назовут тебя ведьмой еще до того, как остынет его тело.
Я подумывала о том, чтобы выхватить бутылочку обратно. Она была слишком юной, безрассудной и страдающей. Пузырек блеснул в ее ладони — искра, способная разжечь что угодно.
Она кивнула, сжимая пузырек, как спасательный трос.
— Три капли.
Мои плечи опустились.
— И только по необходимости. Организм вырабатывает привыкание — если использовать слишком часто, оно перестанет действовать. Побереги его для тех случаев, когда оно понадобится тебе больше всего.
— Почему вы так мне помогаете? — прошептала она.
— Это предотвращение, — твердо сказала я. — Моя мать часто говорила, что целительство — это не только лечение болезней, это предотвращение страданий. Твои страдания тоже имеют значение, Грета. Твое тело — не его собственность, что бы ни говорил закон.
— Моя бабушка рассказывала мне, что ведьмы крадут мужскую силу. Делают их неспособными исполнять свой супружеский долг.
Я почти улыбнулась.
— Это не ведьмы. Это мудрые женщины, которые знают, какие травы вызывают временные… трудности. Мята, если использовать ее в избытке. Корень солодки. Даже слишком большое количество эля способно на это, хотя мужчины никогда не винят выпивку.
— А вы могли бы…
— Это сложнее скрыть. Мужчина, который ни на что не способен, начинает задавать вопросы, начинает искать виноватых. Мужчина, который крепко засыпает после вечернего эля? Это не вызывает никаких подозрений. — Я мягко коснулась ее щеки. — Тщательно выбирай свои битвы. Сначала выживи, потом сражайся. Держись в тени.
Она кивнула, пряча припасы в корзинку под слоем свежего хлеба — ее алиби для этой ранней утренней вылазки. У двери она задержалась.
— Однажды моя мать рассказывала мне, что ваша мать помогла появиться на свет половине детей в Бамберге — что у нее были нежные руки и она знала песни, чтобы облегчить боль. — Она встретилась со мной взглядом. — Женщины на рынке шепчутся о вас. Говорят, что вы прокляты, что сгорите, как и ваша мать. Но… — Она сделала успокаивающий вдох. — Я думаю, вы самое близкое к ангелу из того, что есть в этом городе.
Я едва не улыбнулась.
— Ангелы не учат молодых женщин подпаивать своих мужей зельями.
— Нет, — согласилась она. — Наверное, нет. И именно поэтому вы нужны нам больше, чем ангелы.
После ее ухода по задней тропинке через фруктовый сад, я вычистила свои инструменты и сожгла остатки трав. Никаких улик. Никогда никаких улик. Именно так я и выживала все это время — благодаря этому и тому факту, что страх перед родами все еще перевешивал страх перед колдовством в отчаянной арифметике женских жизней.
Снаружи пробили часы, низко и торжественно. Отец Генрих, наверное, уже гадает, куда я запропастилась. Я разгладила юбку. Мое сердце начало биться чаще при мысли о затаенном веселье в его глазах, когда я тайком проскользну внутрь с опозданием. Я уже расплывалась в улыбке, представляя себе эту картину.
Но я мысленно вернулась к словам девочки. Если я не ангел, не делает ли это меня дьяволом?
Глава 3
Катарина
Часовня была пуста, если не считать отца Генриха, который стоял на коленях перед алтарем спиной ко мне; утренний свет струился сквозь витражи, окрашивая его черную сутану в багровые и сапфировые тона. Его губы шевелились в беззвучной молитве, и я замерла на пороге, не желая прерывать его общение с Богом — или, возможно, просто желая понаблюдать за ним еще немного, пока он не знает о моем присутствии.
По правде говоря, мужчины никогда не вызывали у меня особого интереса. Я видела, к чему приводят их аппетиты, и осознавала последствия острее, чем кто-либо другой в этом городе. Иногда я жалела, что не похожа на некоторых монастырских сестер, находивших в постелях своих односельчан нечто большее, чем просто тепло, но и это меня не привлекало. Я полагала, что мне просто суждено остаться старой девой. Так было… пока не появился Генрих и не показал мне, каким должен быть мужчина: добрым, умным… темноволосым и красивым.