Катарина
Железные кандалы, удерживавшие меня, лежали в лужах остывающего металла на полу камеры. Дверь передо мной была открыта, и я направилась к ней; сила пульсировала под моей кожей, а свет факелов мерцал и танцевал в такт этому ритму. В коридоре вдоль стен лежали десятки скорчившихся тел, их глаза выгорели до сочащейся черноты.
Затем я услышала рыдания.
Девичий голос, сорванный и надломленный, повторял одни и те же слова снова и снова:
— Мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль.
Генрих взглянул на меня, прежде чем наклониться и поцеловать в лоб.
— Чего ты желаешь, моя голубка?
— Найди Епископа. Убедись, что он пострадает за все, что натворил. Затем встретимся в соборе.
Он кивнул и уже собрался уходить, когда я схватила его за воротник.
— Фёрнера оставь мне.
При этих словах его ухмылка растянулась во что-то выходящее за рамки человеческого.
— Как прикажешь.
Он ушел, а я пошла на звук рыданий.
Камера Греты находилась через три двери от моей.
Она была прикована к стене так же, как и я, но Фёрнер сделал с ней гораздо больше. Ее руки были раздроблены, пальцы вывернуты под такими углами, от которых у меня сводило желудок. Ожоги покрывали ее предплечья ровными рядами — следы от раскаленного железа, которым они проверяли, остались ли места, где она не чувствует боли. Ее лицо опухло почти до неузнаваемости, один глаз заплыл и склеился от засохшей крови, губа была рассечена так глубоко, что сквозь рану виднелась белизна зубов.
Она рассказала им обо мне. Я помогла ей, а она обрекла меня на Друденхаус. И, если бы Фёрнер добился своего, на костер.
Пришла ярость — горячая и беспощадная — более мощная, чем всё, что я когда-либо чувствовала. Пламя заплясало на моей ладони, готовое поразить тех, кто причинил мне зло. Это сделала она. Она предала меня. Я помогла ей, рискнула ради нее всем. Я велела ей быть осторожной, а она отплатила мне…
— Катарина. — Ее голос был едва громче шепота, тяжелый от боли и стыда. — Мне так жаль. Я не… я старалась не говорить им. Я пыталась. Но они продолжали… — Рыдание оборвало то, что она собиралась сказать.
Пламя смягчилось, когда моя ярость отступила. Из бушующего ада оно остыло до нежного тепла домашнего очага. Было легко винить окружающих, тех, кто пренебрег тобой. Но она никогда не была моим врагом.
Только не Грета.
Никогда не Грета.
Помогай тем, кому можешь. Возлюби ближнего своего.
Пламя объяло ее, не обжигая, а согревая в том холоде, что сочился из стен этого места.
— Я умерла? Вы правда ангел? — спросила она.
Я покачала головой. Слезы навернулись на ее единственный глаз, который еще мог открыться.
— Так больно, мне так больно. Мне так жаль. Я знаю, вы, должно быть, ненавидите меня. Я знаю, что я…
— Хватит. — Я подошла ближе, опускаясь на колени прямо в грязь на полу ее камеры. — Посмотри на меня, Грета.
Она медленно подняла голову; боль явно читалась на ее лице.
— Это не твоя вина, — сказала я.
— Я рассказала им…
— Потому что они пытали тебя. Потому что они ломали твое тело до тех пор, пока твой разум больше не мог выдержать. — Я осторожно протянула руку, коснувшись ее изувеченной кисти лишь кончиками пальцев. Она отшатнулась, на ее губах запузырилась кровь. — Это сделали они. Это сделал Фёрнер. Епископ, Церковь, люди, которые построили это место и наполнили его инструментами, созданным для того, чтобы уничтожать людей. А не ты.
— Но я назвала ваше имя.
— Это не имеет значения. Больше нет.
Слезы проложили дорожки сквозь грязь на ее лице.
— Я убила его. Своего мужа. Я действительно убила его, Катарина. Я использовала слишком много настойки, как вы и предупреждали. Я так устала бояться, и однажды ночью он пришел домой пьяный и злой, и я… я просто хотела, чтобы все это закончилось. Я вылила весь пузырек в его вино.
Я видела, что теперь ее нос был искривлен, но это был не свежий перелом.
— Он причинял тебе боль и продолжал бы причинять. У тебя не было выбора.
Она покачала головой.
— Бог увидит это иначе.
— Я думаю, бог, который наказывает слабых за то, что они борются с теми, кто над ними издевается, — это не тот бог, который заслуживает нашей преданности.
Ее глаза расширились, но затем она посмотрела на меня — по-настоящему посмотрела — и, казалось, впервые заметила, что я стою в ее камере без цепей. Что стражники не остановили меня. Что сила исходила от меня, как жар от кузнечного горна.
— Что с вами случилось?
— То, что я должна была принять давным-давно. — Я поднялась и подошла к тому месту, где ее цепи были прикручены к стене. Металл был толстым, добротно сделанным. Это не имело значения. Я обхватила железо руками и почувствовала, как оно размягчается, как гнется и ломается, словно мокрая глина. Кандалы спали с ее запястий. Я бережно сжала ее сломанные руки в своих, и она вздрогнула, но затем между моими пальцами вспыхнул золотой свет, а когда я убрала их, она была исцелена.
Грета уставилась на свои освобожденные руки так, словно никогда их раньше не видела.
— Идти сможешь? — спросила я.
— Я не знаю. Я не… они не давали мне стоять.
Я помогла ей подняться, удерживая ее вес, когда ее ноги подогнулись. Она была такой хрупкой, что это оказалось несложно.
— Почему вы помогаете мне? — прошептала она мне в плечо. — После того, что я сделала…
— Потому что они хотели, чтобы мы ненавидели друг друга, — сказала я. — Они заставили нас бояться друг друга, внушая, что выживание означает предательство соседей. Натравливая нас друг на друга, чтобы мы были слишком заняты взаимным уничтожением и не видели, кто на самом деле уничтожает нас. — Я взглянула на ее изуродованное лицо и провела рукой по ее щеке. Опухоль и синяки растаяли, пока я не смогла увидеть ту девушку, которой она была на самом деле. — Я не доставлю им такого удовольствия. Я не позволю им сделать из нас врагов.
Я вывела ее в коридор с камерами.
— Тебе нужно убираться из Бамберга. Сегодня же ночью. Если у тебя есть кто-то, кого ты любишь, бери их с собой, но уходи и не оглядывайся. Ты понимаешь?
— А что будете делать вы?
Я подумала о Генрихе, ожидающем в соборе. О силе, пульсирующей во мне, темной и жадной. О Фёрнере, крепко спящем в своей постели, о Епископе, пересчитывающем конфискованное имущество, о Церкви, которая построила свою доктрину вокруг идеи о том, что быть женщиной — это врожденный грех.
— Когда один человек причиняет тебе боль, ты можешь бежать или можешь сражаться. Но что, если тебе вредит не один человек? Что, если это целые поколения, легионы? Что, если насилие укоренилось настолько глубоко, что скрывается среди бела дня? Что, если именно оно позволяет таким людям, как твой муж, оставаться безнаказанными? Что делать тогда?
Она не ответила, поэтому ответила я.
— Ты сжигаешь все дотла.
Глава 25
Катарина
Найти Фёрнера оказалось легко. Подобно гнойной чуме, он оставлял за собой след из гнили. Я проследила этот след до резиденции рядом с Собором Святых Петра и Георгия.
Дверь была заперта. Я прижала ладонь к дереву. Из-под моей руки струйкой потянулся дым, замок раскалился докрасна, затем добела, и дверь распахнулась на волне жара, пахнущего адским пламенем.
Фёрнер был в своем кабинете, в окружении бумаг и гроссбухов. В глубине души я понимала, что это были имена осужденных. Каждая женщина — каждая жизнь — упорядоченная и занесенная в каталог, словно скот, отправляемый на бойню. Он поднял голову, когда я вошла, и одно восхитительное мгновение я наблюдала, как на его лице проступает осознание.
Затем — страх.
— Ведьма, — выдохнул он, пятясь назад и опрокидывая стул на пол. — Стража! Стража!
— Они тебя не слышат. — Я переступила порог, и тени последовали за мной, собираясь у моих ног, словно покорные адские гончие. — Я об этом позаботилась.