Отпусти. Я поймаю тебя.
Я смотрела в пламя и видела так много всего.
Я видела солдата, которого больше не мучили кошмары, убаюканного мягкой настойкой. Он с улыбкой держал на коленях своего маленького сына.
Я видела женщину, которой я помогла прервать беременность, что убила бы ее; теперь она играла в полевых цветах со здоровым малышом.
Я видела Грету, едущую в кузове повозки с молодым пастухом; вдалеке поднимался дым, пока они бежали на юг.
И я увидела себя — тринадцатилетнюю, прячущуюся под дубом, по щекам струились слезы. Она подняла взгляд, и я увидела ее такой, какой она была на самом деле — просто напуганной девочкой в мире, полном излишней жестокости. Наши взгляды встретились сквозь время.
Я прощаю тебя. Это никогда не было твоей виной.
По собору пронесся огромный выдох, и я поняла, что пути назад нет. Тьма обвилась вокруг меня, мягкая и манящая, и последнее, что я почувствовала, были губы Генриха, прижавшиеся к моему обезображенному лбу — мое окончательное отпущение грехов.
А затем я падала.
Пустота неслась вокруг меня, звезды сливались в тонкие линии, пока я падала всё быстрее и быстрее. Надо мной золотой свет отдалялся все дальше и дальше — сузившись до булавочного укола, а затем исчезнув вовсе.
То, что когда-то было невыносимым жаром, теперь стало бесконечным холодом, словно огня никогда не существовало, словно все утешения и каждая крупица меня самой были сорваны прочь. Дом. Я почувствовала это слово глубоко в сердце. Это было то место, откуда я пала, то, чего я больше никогда не увижу. Одиночество грозило поглотить меня, и слезы выскользнули из глаз, примерзая к щекам прежде, чем успевали упасть.
Затем из исчезающего золотого портала вырвалась огромная пылающая комета, стремительно несущаяся прямо ко мне. Когда она приблизилась, огромная пара огненных крыльев распахнулась вширь, за ней еще одна, и еще. Шесть крыльев из огня и звездного света, как писали пророки, в точности так, как я видела в горящем сердце собора.
Он протянул мне руку, и когда я схватилась за нее, наши ладони идеально совпали. Я позволила ему заключить меня в объятия, и тепло растекалось повсюду, где он прикасался. Его черты кружились водоворотом звездного света и глубочайшей пустоты, огонь Небес и Ада пылал на его коже. Он был прекрасен. Он был ужасен. Он был моим.
Он сжал меня крепче, когда я почувствовала, как меня разрывает на части, уничтожает и создает заново в промежутке между вдохами. Затем его губы столкнулись с моими, и я ощутила вкус вечности — пепел и мед, скорбь и радость, каждую молитву, которую я когда-либо шептала, и каждый грех, которого когда-либо желала.
Не бойся, — почувствовала я его голос. Не услышала, а осознала, словно он был записан прямо на моей душе.
И впервые в жизни мне не было страшно.
Мы неслись к земле с немыслимой скоростью, но он держал меня, и я знала, что нахожусь в безопасности. Земля бросилась нам навстречу, и когда мы ударились, все побелело и затихло. Я почувствовала удар костями, почувствовала, как земля треснула и подалась под нами, а затем осталась лишь тьма и ровное биение его сердца рядом с моим.
Глава 28
Катарина
Яблоневый цвет.
Аромат ударил мне в нос первым, сладкий и свежий, как сама весна. Дым рассеялся, и я стояла уже не в горящем соборе, а во фруктовом саду в полном цвету. Мягкая трава служила периной моим босым ногам. Солнечный свет пробивался сквозь ветви, отягощенные розовыми и белыми цветами, а где-то неподалеку по камням журчал ручей.
Генрих стоял передо мной, но не таким, каким я видела его в последний раз. Его сутана исчезла, уступив место простой одежде — такой, какую мог бы носить сын фермера. Такой, какую он мог носить до того, как принял обеты, до того, как война погнала его на юг. До того, как все это началось.
— Где… — начала было я, но он притянул меня к себе, и я напрочь забыла все слова.
Этот поцелуй отличался от всех остальных. Не отчаянный, как в ту ночь у дуба. Не омраченный одержимостью, как после того, как он изменился. Этот был нежным, со вкусом яблок и новых начинаний.
Когда мы отстранились, я увидела его по-настоящему — просто Генриха. Серебро исчезло из его волос, морщины усталости разгладились. Он выглядел так, как мог бы выглядеть в двадцать лет, до того, как тяжесть мира согнула его плечи.
— Это по-настоящему? — прошептала я.
Он провел большим пальцем по тыльной стороне моей ладони — жест настолько знакомый, что в груди защемило.
— Настолько по-настоящему, насколько вообще что-либо может быть. — Он обвел рукой сад вокруг нас. — Этот принадлежал моей семье до войны. — Он замолчал, его взгляд стал пытливым. — Или, возможно, это другой сад, где другая женщина предпочла знание невежеству.
— Мы умерли?
— Всегда так много вопросов, моя Катарина. — Он ухмыльнулся, беря меня за руку и переплетая наши пальцы. — Мы свободны.
— Генрих, мне так жаль. Если бы не я, ничего из этого…
Он покачал головой.
— Пойдем, у меня есть кое-что для тебя.
Он повел меня между деревьями. Ранним утром в саду было тихо — той особой тишиной, которая присуща лишь местам, за которыми ухаживали и которые любили очень долгое время. Трава под моими босыми ногами была влажной и безупречно прохладной. Где-то над нами птица издавала свой короткий, повторяющийся призыв к утреннему свету.
— Куда мы идем?
— Сама увидишь.
Я смотрела на его затылок, на то, как утренний свет играл на линии его челюсти, когда он слегка поворачивался, чтобы проверить, как я. Он был так прекрасен, что мое сердце сжималось, а воздух вокруг него мерцал, пока он не остался единственным, что я видела.
Все вокруг меня было густым и зеленым, воздух был наполнен гулом насекомых и жизнью. Я пробиралась сквозь широкие, тяжелые листья, которые ловили свет и удерживали его. Я не видела, что скрывается за зарослями, но ни одна частичка меня не испытывала страха. У меня был он, и только это имело значение. Словно мое тело и разум вообще никогда не знали концепции страха. Мне было уютно, обо мне заботились, и меня любили. В этом я не сомневалась.
Фруктовый сад впереди становился все гуще. Деревья здесь были старше, их стволы шире, кора грубее и темнее — крупнее любого дерева, что я когда-либо видела. Гул нарастал по мере того, как листья над головой приходили в движение, хотя ветра не было, и я поняла тем бессловесным способом, которым понимаешь вещи во сне, что уже была здесь раньше.
Движимая воспоминанием, до которого не могла дотянуться, я вышла вперед, теперь уже ведя его за собой.
Я побежала, и он побежал со мной. Гул леса превратился в оглушительное жужжание, мое сердце колотилось в груди, но мы не останавливались.
Пока заросли перед нами не расступились, обнажив то, что звало меня, что звало нас обоих.
Дерево перед нами было древним — настолько, что моя жизнь и жизни всех, кого я знала, казались крошечными. Его корни взламывали землю огромными, медленными волнами. Ветви наверху опускались вниз, словно лианы, пока глубоко не врывались в темную почву, разрастаясь, как храм в этом непостижимом месте. Там, где корни встречались с землей, росли маленькие светящиеся цветы невозможных расцветок — цветов, для которых у меня не было названий, цветов, которые существовали только здесь.
Я запрокинула голову, пытаясь разглядеть крону этой колоссальной жизни перед нами. Генрих стоял рядом, его пальцы все еще были сплетены с моими.
Мы долго стояли молча. Ветви двигались в медленном танце, так, как дышит спящее существо. Словно дерево было вовсе не деревом, а божеством, которое однажды решило пустить корни.
И плоды.
Они тяжело свисали с каждой ветки, и мои глаза не могли определить, что это такое. При прямом взгляде они менялись: от кроваво-красного до нежнейшего румяного персикового, а затем до темно-фиолетового цвета неба перед самым наступлением истинной ночи. Это был каждый фрукт и никакой одновременно. От него пахло теплым медом и такой сладостью, что во рту скапливалась слюна от желания.