К моему изумлению, когда в первые дни войны я начал собирать материал для этой книги, друзья и знакомые, которых я знал годами и десятилетиями, заявили, что не могут рисковать публичными встречами или разговорами под запись. Даже прокремлевские чиновники, как действующие, так и бывшие, а также видные патриотически настроенные медийные и политические деятели сделались осторожными до абсурда. Многие источники отказывались встречаться со мной в общественных местах, где их могли заметить за разговором с иностранным репортером. Самые же откровенные беседы зачастую проходили за обеденным столом, на дачах или — в классическом советском стиле — на кухнях общих друзей, которые любезно соглашались устроить закрытую встречу, далеко не всегда предупреждая остальных гостей, что среди них окажется опасный иностранец в моем лице.
Поэтому многие источники, цитируемые в этой книге, вынужденно анонимны — в некоторых случаях для защиты их личности, в других — потому что приводимые высказывания были сделаны в неформальной обстановке не под запись или доверительно. Читателя наверняка раздражает необходимость принимать всё на веру, но и репортеру не менее досадно просить об этом. Однако такова была атмосфера в Москве и Киеве с марта по сентябрь 2022 года, когда велась работа над этой книгой. Больше всего меня удивило — и ужаснуло — то, как быстро российское общество закрылось. До путинского вторжения 2022 года в политической экосистеме России оставалось пространство для политической оппозиции и свободы слова. Это пространство было узким, но оно определялось сводом негласных правил, которые власти соблюдали чаще, чем нарушали. Частные антикремлевские мнения, даже высказанные в публичных местах или в социальных сетях, никогда не запрещались. До 24 февраля 2022 года истории о том, как домашний телефон накрывали подушкой, казались лишь забавной байкой из советских времен. После этой даты многие мои источники настаивали на том, чтобы мы садились в нескольких метрах от наших смартфонов или вовсе оставляли их, приходя на встречу.
Страх заразителен. Страх распространяется особенно быстро в мире, где давно признанные правила рухнули, а новые еще не сформировались. Оппозиционные активисты и журналисты когда-то в шутку называли путинский режим «вегетарианским», а не плотоядным. За несколькими заметными исключениями, он предпочитал запугивать, а не уничтожать. Главный идеолог Кремля Владислав Сурков — к слову, друг Захара Прилепина и его родственник по линии жены — руководил системой, основанной на глубоко постмодернистском, потребительском и в конечном счете циничном отношении к идеологии. Немного православия тут, щепотка советской ностальгии там — Сурков разыгрывал аккорды идей, словно на клавиатуре органа запахов из декадентской литературной классики Ж.-К. Гюисманса «Наоборот». Эта относительно терпимая, вегетарианская экосистема рухнула после ухода Суркова из Кремля в феврале 2020 года. Ей на смену, как мы увидим, пришло безраздельное правление параноидальных выходцев из КГБ, убежденных в том, что Запад поставил себе целью ослабить и уничтожить Россию.
Противники Путина всегда отличались беспечностью, даже фатализмом, в вопросах собственной безопасности. Некоторые из них продолжали открыто высказываться и после вторжения в Украину 24 февраля 2022 года, но к тому времени беззаботность превратилась в акт огромного мужества. Гораздо больше меня поразило то, как страх внезапно открыли для себя сторонники Путина. «Понятия» — свод негласных договоренностей, управлявших их миром, — внезапно сменились новым, незнакомым гравитационным полем патриотизма и войны. Что было дозволено в России военного времени, а что теперь под запретом? Никто не знал. Один бывший генерал-майор КГБ, близкий друг и однокурсник одного из самых высокопоставленных путинских министров, посреди зимы вывел меня на улицу поговорить у дачного дровяника, чтобы быть уверенным, что нас никто не услышит и не увидит. Дочь крупного нефтяного магната, близкого к Путину, дважды просила пересесть за другой столик в ресторане White Rabbit, потому что ей не нравился вид сидевших рядом людей, которые могли нас подслушать. И так далее.
Я упоминаю об этом не для того, чтобы создать впечатление, будто работа репортера в Москве превратилась в шпионский роман в стиле Джона ле Карре, а чтобы показать: после путинского вторжения политический и медийный ландшафт России изменился очень быстро и глубоко. Некоторые старые друзья превратились в агрессивных, даже невыносимых патриотов. Другие осознали, что России, в которой можно было делать вид, будто живешь открытой, благополучной европейской жизнью, больше не существует — а возможно, она существовала лишь в их воображении. Тысячи наиболее образованных россиян бежали в эмиграцию. Но подавляющее большинство осталось и приспособилось — кто-то активно, большинство — молча. Если военная паранойя была подобна торфяному дыму, то конформизм походил на снег, укрывший все общество оцепеняющим покрывалом, которое заглушало звуки и чувства и заставляло людей жаться в поисках убежища. Некоторые россияне нашли это убежище в утешительных образах своего советского детства. Другие — в активном игнорировании и вытеснении реальности. До 21 сентября, когда война шла уже полгода, жизнь в Москве продолжалась как почти агрессивный симулякр абсолютной нормальности, в которую войне не позволялось вторгаться. В этот день Путин застал страну — и собственную элиту — врасплох, объявив о частичной мобилизации. Внезапно война, которая до тех пор была практически невидимой, для десятков миллионов россиян, имевших родственников-мужчин призывного возраста, стала предельно близкой и личной. С этого момента ни один россиянин не был застрахован от суровой политической зимы, опустившейся на страну.
Великий конфликт по определению приводит к крушению наций и переустройству мира. С этой точки зрения российско-украинская война является самым серьезным геополитическим кризисом в Европе со времен Второй мировой войны, кризисом, который приведет к гораздо более масштабным глобальным последствиям, чем теракты 11 сентября. Мировая архитектура безопасности, поставки продовольствия и энергоносителей, баланс военных сил и альянсы изменятся под ее влиянием навсегда.
В лучшем случае провальное вторжение Путина в Украину может оказаться последней судорогой экспансионистского империализма в европейской истории и ознаменовать окончательную смерть эпохи империй на Западе. Оно также может заставить Китай задуматься над своими амбициями использовать обычные вооруженные силы против соседей. В первые недели войны Украина удивила как врагов, так и союзников, продемонстрировав, что превосходящие бронетанковые и десантные силы могут быть разбиты с помощью