– Но я это сказала. Не хочу сейчас спорить о себе, была ли я права, но я так сказала. Мое разрешение она получила бы. Однако она вновь решила пожертвовать собой, хотя любит его беззаветно. И, честное слово, я не уверена, что она права. Может быть, она слишком много значения придает чужим мнениям.
– Я думаю, что она была совершенно права.
– Что ж, леди Лофтон, я могу это понять. Но после такой жертвы с ее стороны – жертвы, принесенной единственно ради вас, как вы можете говорить, будто «не осуждаете ее»? Так ли вы говорите о тех, кто в каждом шаге был совершенно безупречен? Если ее и можно за что-нибудь винить, так только… только…
Тут миссис Робартс осеклась. Защищая золовку, она почти что распалилась, но такое состояние было ей несвойственно, так что, выговорившись, она резко умолкла.
– Мне кажется, Фанни, вы почти сожалеете о решении мисс Робартс, – сказала леди Лофтон.
– Я желаю ей счастья и сожалею обо всем, что ему препятствует.
– Вы совершенно не думаете о нашем благополучии, хотя именно от вас я ждала бы искренней дружбы и сочувствия в трудную минуту.
Бедная миссис Робартс чуть не заплакала. Несколько месяцев назад, до приезда Люси, она объявила бы, что после мужа ей всего дороже интересы леди Лофтон и ее семейства. И даже теперь упрек показался ей обвинением в черной неблагодарности! Она с детства любила и почитала леди Лофтон, многие годы смотрела на ту как на образец всего лучшего в женщине. Взгляды леди Лофтон на жизнь Фанни принимала как единственно верные и любила тех, кто нравился леди Лофтон. Теперь получалось, что убеждения всей своей жизни надо отбросить, чтобы защитить золовку, с которой она знакома меньше года. Нет, Фанни не жалела ни об одном слове, сказанном в защиту Люси. Случай свел их вместе, и раз Люси ее сестра, за нее надо стоять, как за сестру. И тем не менее она остро чувствовала, каким бедствием станет разрыв с леди Лофтон.
– О, леди Лофтон, – сказала она, – не говорите так.
– Но, Фанни, милая, я должна говорить, что вижу. Моя жизнь совсем не так безоблачна, как вы думаете. Людвиг говорит мне, что любит мисс Робартс, вы говорите, что она любит его, и я должна между ними рассудить. Сам ее поступок меня к этому обязывает.
– Дорогая леди Лофтон! – воскликнула миссис Робартс, вскакивая с кресла. На миг ей показалось, что все затруднения сейчас разрешатся великодушным решением ее старинной приятельницы.
– И все же я не могу одобрить этот брак, – сказала леди Лофтон.
Миссис Робартс молча села обратно.
– Разве это не туча на горизонте? – продолжала ее милость. – Думаете, я могу наслаждаться счастьем, когда на мне лежит тяжесть такого решения? Людвиг скоро вернется домой, но я жду его не с радостью, а со страхом. Я бы предпочла, чтобы он остался в Норвегии и не приезжал сюда много месяцев. А вдобавок вы, Фанни, нисколько мне не сочувствуете.
Проговорив это все медленным скорбным тоном, леди Лофтон встала и направилась к выходу. Разумеется, Фанни не отпустила ее без уверений в своем сочувствии и всегдашней любви. Однако рану легче нанести, чем исцелить, и леди Лофтон ушла домой с искренней печалью на сердце. Она была гордой и властной, любила стоять на своем и чересчур ценила то положение, которое определила ей судьба, но не могла огорчить дорогих себе людей и не страдать от этого сама.
Глава XLII. Кто прикасается к смоле
Знойные дни в конце июня – начале июля принесли мистеру Соуэрби новые неприятные хлопоты. По настоянию сестры он поспешил в Лондон и следующие недели провел с юристами. Ему пришлось познакомиться с новыми людьми, поверенными мисс Данстейбл, тихими пожилыми джентльменами, чья контора, «Слоу и Байдэуайл», располагалась в переулке за Английским банком. В этой конторе мистера Соуэрби томили часами, пока сами гг. Слоу и Байдэуайл либо их клерки беседовали с ним обо всем и ни о чем. Ему позарез нужно было развязаться как можно скорее, однако люди, которым поручили уладить его дело, вели себя так, будто юридическое крючкотворство – приятный отдых на солнечном берегу, достойный того, чтобы растянуть удовольствие. К тому же он не мог избежать визитов на Саут-Одли-стрит, что было еще хуже, поскольку тамошние стряпчие обходились с ним бесцеремоннее прежнего. На Саут-Одли-стрит прекрасно знали, что мистер Соуэрби уже не пользуется покровительством герцога, а даже напротив, вступил с ним в борьбу на выборах.
– Чолдикотс, – как заметил старый мистер Гемпшен молодому мистеру Гейзби, – для Соуэрби потерян с концами, и какая ему разница, кому достанется поместье, герцогу или мисс Данстейбл? Не пойму я, что за охота джентльмену отдавать свое имение дочке торговца снадобьями, чьи деньги до сих пор пахнут скверными мазями. А уж большей неблагодарности я и вообразить не могу. Он двадцать пять лет избирался в парламент, не тратя ни шиллинга из своего кармана, а как пришло время платить, вздумал идти на попятную.
Мистер Гемпшен не мог назвать это иначе чем мошенничеством. По его убеждению, мистер Соуэрби пытался надуть герцога. Поэтому легко представить, что визиты на Саут-Одли-стрит не доставляли мистеру Соуэрби большой радости.
Тем временем среди ростовщиков прошел слух, что из бренных останков Соуэрби можно высосать еще каплю-другую крови. Богатая мисс Данстейбл берет его долги на себя – во всяком случае, так говорили в «Козе и конусе». Брат Тома Тозера заявил, что дело идет к свадьбе и что всякий клочок бумаги с подписью Соуэрби будет на вес банковских билетов, но сам Том Тозер, главный финансист семейства, только фыркнул, почесал нос и в крайне нелестных выражениях отозвался о доверчивости брата. Уж он-то все знал точно. Мисс Данстейбл выкупает долги сквайра, так пусть, прах побери, выкупит векселя и у них! Тозеры знали себе цену и потому оживились более обычного.
От них и от прочей ростовщичьей братии мистер Соуэрби в ту пору старался держаться подальше, но ему не всегда это удавалось. Всякий раз, как юристы давали ему день-два передышки, он уезжал в Чолдикотс, однако неутомимый Том Тозер следовал за ним и нагло требовал от слуги доложить о его приходе.
– Мистера Соуэрби дома нет, – отвечал вышколенный лакей.
– Хорошо, я подожду, – говорил Том, садясь на геральдического каменного грифона сбоку от парадного входа.
И так мистер Тозер добился своего. Соуэрби по-прежнему баллотировался в парламент и не хотел, чтобы враги говорили, будто он прячется. Частью его сделки