И все же Марк горько раскаивался в своих падениях и тогда давал себе слово с полной силой взяться за труд, как пристало воину в битве, ради которой он облачился в доспех. Вновь и вновь вспоминал он слова мистера Кроули; вспомнил и сейчас, расхаживая по садовой дорожке и комкая в руке письмо мистера Соуэрби. «Это ужасное падение – ужасное само по себе и вдвойне ужасное тем, как трудно вернуться вспять». Да, эта трудность возрастает с пугающей быстротой, когда в свое удовольствие бежишь под гору – куда? Неужто дошло до того, что пути назад нет, что он никогда не сможет высоко держать голову как пастырь своего прихода? Соуэрби довел его до такого, разрушил его жизнь? Но в таком случае разве Соуэрби с ним не расплатился? Разве барчестерская пребенда не подарок Соуэрби? Теперь Марк был нищим, несостоятельным должником и тем не менее от всего сердца жалел, что получил эту должность.
– Я откажусь от пребенды, – сказал он в тот вечер жене. – Думаю, я могу сказать, что принял окончательное решение.
– Но, Марк, разве люди не скажут, что это странно?
– Пусть говорят, я ничего с этим поделать не могу. Фанни, боюсь, нам придется услышать о себе куда более суровые слова.
– Никто не скажет, будто ты сделал что-нибудь бесчестное. Если есть такие, как мистер Соуэрби…
– Его вина не оправдывает моей.
И он вновь замолчал, пряча глаза. Жена, сидя рядом, держала его за руку.
– Не терзай себя, Марк. Все еще наладится. Не может быть, чтобы несколько сотен фунтов тебя разорили.
– Дело не в деньгах! Не в деньгах!
– Но ты не сделал ничего дурного, Марк.
– Как я войду в церковь и займу место среди других священников, если все будут знать, что у меня в доме бейлифы? – И, уронив голову на стол, он зарыдал.
Ошибка Марка Робартса заключалась главным образом в том, что он думал прикоснуться к смоле и не очерниться. Из уютного викариата высшие круги представлялись чрезвычайно заманчивыми. Он любил свою милую жену и свой дом, ценил дружбу леди Лофтон, но разве все это не скука для того, кто вращался в лучшем обществе Хэрроу и Оксфорда – если изредка не разнообразить жизнь светскими развлечениями? Пиво и пирожки нравились ему не меньше, чем его недавним однокашникам. Он так же умел ценить хорошую лошадь, сердце его так же радостно трепетало от скачки за гончими. И к тому же он знал, что нравится людям, в том числе высокопоставленным. Это приятно щекотало его тщеславие, и он вообразил, будто создан для высшего общества. Ему казалось, что, бывая в богатых и модных домах, он следует предначертанному курсу. Другие духовные лица так жили и достигали успеха, к полному удовольствию соотечественников и мирских властителей. Марк Робартс решил, что прикоснется к смоле и не очернится. Итог читателям известен.
Под вечер к дверям викариата подъехал не кто иной, как мистер Форрест, банковский управляющий из Барчестера, – тот самый мистер Форрест, на которого мистер Соуэрби указывал как на Deus ex machina, способного, если его призвать, разрешить все их трудности. В силах мистера Форреста отогнать волчью стаю Тозеров – пусть не голодными, как хотелось бы любому, знающему это отродье, но пресытившимися добычей и оттого неопасными. И все это мистер Форрест может, более того, сделает с величайшей охотой! Только пусть Марк Робартс предастся в руки банкира и подпишет все документы, какие банкир скажет.
– Дело очень неприятное, – сказал мистер Форрест, как только они остались с глазу на глаз в кабинете Марка.
С этим наблюдением викарий мог только согласиться.
– Мистер Соуэрби ухитрился предать вас в руки худших негодяев, какие только есть среди лондонских ростовщиков.
– Да, насколько я понимаю. Керлинг сказал мне то же самое.
Керлингом звали барчестерского юриста, к которому Марк недавно обратился за помощью.
– Керлинг угрожал разоблачить все их махинации, однако тот, что приезжал сюда, некий Тозер, ответил, что вы от огласки пострадаете больше него. Более того, он заявил, что ни один английский суд присяжных не откажет ему в праве получить эти деньги, и клялся, что выдал по обоим векселям полные суммы. Разумеется, он лжет, но, боюсь, это не доказать. Ему прекрасно известно, что вы священник, а значит, куда уязвимее любого другого.
– Все бесчестие падет на Соуэрби, – отвечал Робартс, не особо расположенный сейчас к христианскому прощению.
– Боюсь, мистер Робартс, он примерно в том же положении, что и Тозеры. Ему, в отличие от вас, нечего терять.
– Мне придется снести это, мистер Форрест, как сумею.
– Позволите ли вы дать вам совет, мистер Робартс? Прошу извинения, что вторгаюсь в ваши дела, но, поскольку векселя предъявлены через мой банк, я поневоле знаком с обстоятельствами.
– Я чрезвычайно вам признателен, – сказал Марк.
– Вам придется уплатить эти деньги, во всяком случае значительную их долю. Сколько-то ваш юрист, возможно, убедит их скинуть. Скорее всего, вам удастся выпутаться из этого дела за семьсот пятьдесят – восемьсот фунтов.
– Но у меня нет и четверти этой суммы.
– Понимаю, но советовал бы поступить следующим образом. Вы займете эти деньги в банке под свою ответственность – с поручительством друга, скажем, лорда Лофтона.
– Нет, мистер Форрест…
– Выслушайте меня. Если вы решитесь на этот шаг, то должны будете исходить из того, что заплатите сами – не рассчитывая на мистера Соуэрби или на кого-либо еще.
– На мистера Соуэрби я уже ни в чем не рассчитываю, будьте уверены.
– Я хочу сказать, что вам надо приучить себя к мысли смотреть на этот долг как на собственный. При вашем доходе вы, безусловно, сумеете погасить его, с процентами, за два года. Если лорд Лофтон за вас поручится, я составлю векселя так, чтобы распределить погашение на этот срок. В таком случае все останется между нами, а через два года вы вновь будете свободным человеком. Уверяю вас, мистер Робартс, многие купили жизненный опыт куда более дорогой ценой.
– Мистер Форрест, это совершенно исключено.
– Вы хотите сказать, что лорд Лофтон за вас не поручится.
– Я, безусловно, не стану его просить, но дело не только в этом. Во-первых, мой доход будет не такой,