– Мистер Соуэрби его обманул, – сказала миссис Робартс, утирая слезы.
До сих пор она и слова не сказала о мистере Соуэрби, однако сейчас надо было вступиться за мужа.
– Не сомневаюсь. Он обманул всех, кто когда-либо ему доверился. Я ведь тебя насчет него предупреждал. Но, Марк, как ты до такого довел? Разве Форрест не мог тебя выручить?
– Мистер Форрест требовал выписать еще векселя, а Марк не согласился, – рыдая, выговорила миссис Робартс.
– Векселя – как пьянство, – ответил благоразумный молодой лорд. – Раз начав, очень трудно остановиться. Это правда, Марк, что у тебя сейчас бейлифы?
– Да, они в соседней комнате.
– Составляют опись вещей, – добавила миссис Робартс.
– Ну, это уж точно надо прекратить, – сказал его милость.
Он двинулся в соседнюю комнату, миссис Робартс – за ним. Марк остался в кабинете.
– Почему вы не послали кого-нибудь к моей матушке? – шепотом спросил лорд, когда они остановились в коридоре.
– Марк не разрешил.
– Но вы сами могли к ней обратиться! Или написать мне, учитывая нашу дружбу!
Миссис Робартс не могла объяснить, что это исключали его отношения с Люси, однако чувствовала, что причина именно в них.
– Вот что, любезные, нехорошее дело вы тут затеяли, – сказал Лофтон, входя в комнату.
Кухарка низко присела, а бейлифы, знающие молодого лорда, почтительно его приветствовали.
– Будьте добры сейчас же прекратить. Давайте пройдем в кухню или во двор. Не нравится мне, что вы тут в своих больших башмаках толчетесь среди мебели, да еще с чернилами и пером.
– Мы ничего не портим, милорд, с позволения вашей милости, – сказала кухарка Джемайма.
– Мы просто исполняем служебный долг, – добавил один из бейлифов.
– Потому как мы присягу давали, милорд, – подхватил другой.
– Мы сами не рады беспокоить господ, да что тут попишешь? Мы люди подневольные, – сказал первый.
– Потому как мы присягу давали, – повторил его товарищ.
Однако, несмотря на присягу и суровый служебный долг, оба мгновенно послушались пэра. В Англии еще чтут лордов.
– А теперь уходите, чтобы миссис Робартс могла войти в свою гостиную.
– С позволения вашей милости, что нам делать? К кому обратиться?
Чтобы совершенно их удовлетворить, одного титула оказалось мало; потребовались также перо и бумага. Однако с помощью пера и бумаги лорд Лофтон их удовлетворил – настолько, что они согласились уйти в комнату Стаббса, бывший карантинный госпиталь, куда им обещали принести еду и пиво, и там ждать приказа оставить территорию, каковой, усилиями его милости, должен был прийти уже на следующий день. Все это означало, что лорд Лофтон полностью взял на себя долги мистера Робартса.
Затем он вернулся в кабинет, где Марк стоял на том же месте и почти в том же положении, которое занял сразу после завтрака. Миссис Робартс не вернулась, но пошла наверх отменить некоторые распоряжения, отданные для подготовки детской к приходу филистимлян.
– Марк, – сказал лорд Лофтон, – не изводись ты так. Они бросили составлять опись и завтра уйдут.
– А как же… деньги? – проговорил несчастный священник.
– Не думай об этом сейчас. Мы сделаем так, что в конечном счете все заплатишь ты и никто другой. Но надеюсь, тебе приятно знать, что ты и твоя жена можете спокойно оставаться в своей гостиной.
– Но, Лофтон, я не могу позволить тебе – после всего, что было и есть…
– Друг мой, я все знаю и сейчас к этому перейду. Ты обратился к Керлингу, и он все уладит. Даю тебе слово, Марк, ты заплатишь по векселю, однако на сегодняшний чрезвычайный случай деньги лежат у моего банкира.
– Но, Лофтон…
– А по справедливости я бы должен по тому векселю отвечать ровно как и ты. Это я втянул тебя в историю с Соуэрби и знаю, как несправедливо говорил с тобой в Лондоне. Но, по правде сказать, я был почти не в себе из-за обмана Соуэрби. Не сомневаюсь, что он проделал все то же самое и с тобой.
– Он меня разорил, – сказал Робартс.
– Нет, до этого не дошло, хотя не благодаря ему; он бы, конечно, не остановился перед тем, чтобы тебя разорить. Дело в том, Марк, что ни ты, ни я не можем постичь глубины его коварства. Он всегда ищет денег; думаю, так было во все часы нашей приятельской близости – когда сидит с тобой за вином или скачет рядом по полю, он все равно думает, как за твой счет выпутаться из денежных затруднений. Он так долго этим занимался, что начал черпать удовольствие в обмане, и до того в этом преуспел, что, встреться мы с ним завтра, он бы снова обвел нас вокруг пальца. Его надо всемерно избегать; я, по крайней мере, это усвоил.
Лорд Лофтон в своей оценке был чрезмерно суров к бедному Соуэрби, как мы все бываем чрезмерно суровы к людям непорядочным. Что мистер Соуэрби был непорядочен, оспаривать не буду. Непорядочно лгать, а он лгал всем и каждому. Непорядочно давать обещания, заранее зная, что не сможешь их выполнить, а мистер Соуэрби давал их направо и налево. Непорядочно жить за чужой счет, а у мистера Соуэрби это вошло в привычку. Непорядочно, по крайней мере на мой взгляд, по своей воле связываться с негодяями, а мистер Соуэрби имел с ними дело постоянно. Не знаю даже, не случалось ли ему порой преступать границы порядочности еще более ощутимым образом. Хоть я питаю к нему некоторую симпатию, зная, что в его сердце сохранились лучшие чувства, я не могу отрицать все перечисленное. И все же лорд Лофтон был чрезмерно суров в своих обвинениях. Мистер Соуэрби еще мог бы раскаяться, найдись для него locus penitentiæ [13]. Он горько скорбел о своих скверных поступках и прекрасно знал, в чем отступил от звания джентльмена. Дошел ли он до полной неисправимости, или locus penitentiæ был еще для него возможен – это всецело между ним и высшею силой.
– Мне некого винить, кроме себя, – ответил Марк все тем же убитым тоном, по-прежнему избегая смотреть другу в лицо.
Долг будет уплачен, бейлифы уйдут, но это не вернет ему доброе имя. Все вокруг – все священники в епархии, все приставы, в чьем ведении находится фрамлейский викариат, – будут знать, что произошло, и он уже никогда не сможет ходить с высоко поднятой головой.
– Друг мой, если мы все будем терзаться из-за подобных пустяков… – сказал лорд Лофтон, ласково кладя руку ему на плечо.
– Но не все мы священники. – И Марк отвернулся к окну, чтобы друг не увидел его слез.
Несколько мгновений оба молчали, потом лорд