– Боюсь, что это бейлифы, сэр.
– Хорошо, Джон. Конечно, они могут делать здесь все, что им угодно.
Слуга вышел, а Марк остался стоять в точности как прежде. Так прошло минут десять, но время тянулось очень медленно. Когда часы пробили двенадцать, он удивился, что день еще не близится к концу. Затем в дверь снова постучали – он сразу узнал этот стук, – и в комнату тихо вошла жена. Прежде чем заговорить, она взяла его под руку.
– Марк, – сказала она, – эти люди здесь. Они во дворе.
– Знаю, – хрипло ответил он.
– Не лучше ли тебе к ним выйти, дорогой?
– Выйти к ним? Нет, я не выйду. Какая от этого польза? Да они скоро сами сюда придут.
– Кухарка сказала, они составляют опись. Сейчас они в конюшне.
– Пусть делают что хотят. Я ничем им помочь не могу.
– Марк, – сказала она, – эти люди здесь.
– Кухарка говорит, если их угостить и налить им пива и если никто не станет ничего уносить, они будут вполне вежливы.
– Вежливы! Как будто от этого что-то зависит! Пусть едят и пьют, сколько хватит еды. Вряд ли мясник пришлет тебе еще мяса.
– Но, Марк, мы ничего мяснику не задолжали, кроме обычного счета за неделю.
– Что ж, увидишь.
– Марк, не смотри на меня так. Не отворачивайся от меня. Что нас утешит, если мы не будем сейчас держаться друг за друга?
– Утешит! Да Бог с тобой! Я удивляюсь, Фанни, что тебе не противно быть в одной комнате со мной.
– Марк, дорогой Марк, мой милый, бесценный муж! Кто будет с тобой всегда, как не я? Не отворачивайся от меня. Ничто не может нас разделить.
И она, прижавшись к нему, обвила руками его шею.
То было ужасное для Марка утро, и каждое событие врезалось ему в память до конца дней. Он так кичился своим положением, так гордо держал голову, каким-то образом исхитрился поставить себя выше окрестных священников. Из-за этого-то он сблизился с видными людьми, попал в Гатерумский замок, добыл себе барчестерскую пребенду. Как теперь он посмеет глядеть другим в лицо? Что скажут Грантли и Эйрбины? Как презрительно усмехнется епископ, как миссис Прауди с дочерями будут обсуждать его у себя дома! Как посмотрит на него Кроули – Кроули, который однажды уже его пристыдил? Марку представилось суровое лицо хогглстокского священника. Кроули с его полунагими детьми, изнуренной женой, сам полуголодный, не опустился до того, чтобы бейлифы описывали его мебель. А его собственный младший священник, Джонс, с которым он держался покровительственно, словно с низшим, – как он будет смотреть в глаза Джонсу, готовясь вместе совершать воскресное богослужение?
Жена по-прежнему стояла рядом, заглядывая ему в лицо, и Марк, думая о ее страданиях, не мог удержать сердце от ненависти к Соуэрби, причинившему ему столько зла. Именно ложь и бесчестность Соуэрби навлекли на них это чудовищное несчастье.
– Если есть на земле справедливость, он еще за все поплатится, – сказал наконец Марк, не обращаясь собственно к жене, а просто давая волю чувству.
– Не желай ему зла, Марк, у него свои горести, будь уверен.
– Горести! Нет, он нечувствителен к таким страданиям. Он настолько привык к бесчестью, что для него оно просто забава. Если есть на небесах кара за ложь…
– О Марк, не проклинай его!
– Как мне его не проклинать, когда я вижу, во что он тебя вверг?
– «Мне отмщение, говорит Господь», – ответила молодая жена не строгим проповедническим тоном, как бы в укор, а ласковым шепотом на ухо. – Предоставь это Ему, Марк, а что до нас, будем молиться, чтобы Он смягчил сердце – и тому, из-за кого мы страдаем, и нам самим.
Отвечать Марку не пришлось, потому что в дверь снова постучали. Заглянула кухарка с посланием от стражей закона. И не потому, что такая работа входит в обязанности кухарки; сходить к хозяину мог лакей или горничная миссис Робартс. Но когда в доме все вверх дном, у слуг тоже начинается неразбериха. Обычно ничто не заставит дворецкого войти в конюшню, а горничную – взяться за сковороду. Но в теперешнем волнении, когда судебные приставы описывали имущество, каждый готов был делать что угодно – что угодно, кроме собственной работы. Садовник приглядывал за детками, нянька прибирала комнаты к приходу бейлифов, кучер ушел на кухню готовить им угощение, а кухарка ходила с письменным прибором, исполняя все указания этих важных господ. В том, что касается слуг, трудно сказать, не стало ли для них явление бейлифов своего рода развлечением.
– Если позволите, мэм, – сказала кухарка Джемайма, – они спрашивают, с какой комнаты вам угодно, чтобы они начали нимитарную опись. Они, мэм, не хотят тревожить ни вас, ни хозяина больше, чем надобно. Для своего ремесла они очень вежливые, очень вежливые, мэм.
– Полагаю, они могут начать с гостиной, – тихо и грустно проговорила миссис Робартс.
Все добрые женщины гордятся своими гостиными, и Фанни очень гордилась своей. Комната была обставлена во времена достатка, сразу после свадьбы, и все там было красиво, добротно и дорого ее сердцу. О дамы, в чьих гостиных все красиво, добротно и дорого вашему сердцу, вообразите, что двое бейлифов с пером и чернильницей роются там, составляя каталог к аукциону, и не из-за вашей расточительности. Здесь были подарки от леди Лофтон, леди Мередит и других друзей, и Фанни подумалось, что их, наверное, можно было бы спасти от осквернения, однако она промолчала, боясь еще больше опечалить Марка.
– И столовой, – добавила Джемайма почти в упоении.
– Да, если им будет удобно.
– И хозяйского кабинета. Или спален, если вы с хозяином еще будете здесь.
– Как они захотят. Это совершенно не важно, – сказала миссис Робартс.
Однако в следующие несколько дней Джемайма определенно не была ее любимицей.
Только кухарка вышла из кабинета, как на дорожке под окном раздались быстрые шаги, и тут же открылась парадная дверь.
– Где твой хозяин? – произнес знакомый голос лорда Лофтона, а через полминуты тот и сам был в кабинете. – Марк, друг мой, что такое? – бодро произнес он. – Ты разве не знал, что я здесь? Приехал вчера вечером, только вчера утром сошел с корабля из Гамбурга. Добрый день, миссис Робартс. Ужасно досадная история, а?
В первую минуту Робартс даже не знал, как заговорить со старым приятелем. Позорность нынешнего положения совершенно лишила его слов, тем более что в силах лорда Лофтона было его спасти. Ни разу еще во взрослой жизни Робартс не занимал денег, к тому же помнил их с молодым лордом разговор о деньгах,