И все же леди Лофтон знала, что должна уступить. Она еще не сказала этого себе. Не признала, что должна протянуть Люси руку и назвать ту по имени, как дочь. Ничего такого она в душе еще не решила определенно. Однако она начала думать о достоинствах Люси и убеждать себя, что та, хоть и не годится в королевы, может стать хорошей женой. Леди Лофтон не могла отрицать, что под этой незначительной оболочкой скрывается сильный дух. Что Люси наделена способностью – высшей из способностей – к самопожертвованию. Что она славная девушка в обыденном смысле слова, леди Лофтон тоже не сомневалась. Решительная, энергичная, с тем внутренним огнем, который, увы, и пленил лорда Лофтона. Леди Лофтон и сама чувствовала, что сумеет полюбить Люси Робартс. Но кто может склониться перед ней, кто будет служить ей, как королеве? Разве не жалость, что она такая незначительная!
И тем не менее мы можем сказать, что за два часа, которые леди Лофтон просидела у себя в кабинете, звезда Люси Робартс мало-помалу поднималась на небосклоне. В конце концов любовь была главной пищей, необходимой для леди Лофтон, – единственной, без которой та не могла прожить. Она не знала этого, и даже те, кто близко ее знал, едва ли отозвались бы о ней таким образом. Они сказали бы, что она питается фамильной гордостью, да и сама леди Лофтон сказала бы так, пусть в других выражениях. Честь сына, честь дома! – об этих предметах она говорила как о самых для себя дорогих. Отчасти так и было, ибо, пади на ее сына позор, она сошла бы от горя в могилу. И все же главным в обыденной жизни была для нее возможность любить тех, кто рядом.
Лорд Лофтон, выйдя из столовой, намеревался сразу идти в викариат, но прежде сделал круг по саду, обдумывая предстоящий разговор с Марком. Он сердился на матушку, не умея различить, что она уже почти сдалась, и оттого решил проявить твердость. Чувства Люси были ему известны, а раз так, материнская воля не остановит его на пути к счастью.
«Никто в Англии не любит свою мать больше меня, – говорил он себе, – но есть предел тому, что мужчина может стерпеть. Дай ей волю, она женила бы меня на той каменной тумбе, а теперь досадует, что у нее не вышло, и оттого… Незначительная! В жизни не слышал ничего более нелепого, более несправедливого, более… Наверное, она хочет, чтобы я привел в дом драконицу. И поделом бы… такую, чтобы ей в доме житья не стало. Но она должна принять Люси, иначе мы рассоримся».
И он повернул к воротам, собираясь идти в викариат.
Однако в воротах к нему подбежал садовник, запыхавшийся и сам не свой от важности известий.
– Милорд, вы слышали?
– Нет, ничего не слышал. А что такое?
– У викария арестовали имущество.
Глава XLIV. Филистимляне в викариате
Читатель уже знает, как в последний месяц обстояли дела между Тозерами, мистером Керлингом и Марком Робартсом. Мистер Форрест совершенно устранился от всякого участия, как и мистер Соуэрби. Мистер Керлинг беспрестанно писал к Робартсу и наконец через нарочного известил, что роковой день близок – насколько мистер Керлинг может из своего опыта угадать действия Тома Тозера, судебные исполнители будут во Фрамли на следующее утро.
– И что ты будешь делать, Марк? – сквозь слезы проговорила Фанни, дочитав письмо, которое отдал ей муж.
– Ничего. Что я могу сделать? Пусть приходят.
– Завтра приезжает лорд Лофтон. Ты с ним не поговоришь?
– Нет. Это все равно что попросить у него денег.
– А почему не попросить у него в долг, милый? Уж конечно, для лорда Лофтона это не слишком большие деньги.
– Не могу. Вспомни о Люси, о том, что между ними. К тому же я еще раньше говорил с Лофтоном про Соуэрби и его денежные дела. Он считает меня виновным и сам мне это сказал; у нас вышел довольно резкий разговор. Он согласится дать мне деньги, если я попрошу, но сделает это в такой форме, что я не смогу их взять.
Больше сказать было нечего. Миссис Робартс, будь ее воля, тотчас побежала бы к леди Лофтон, но муж не желал об этом и слышать. Он так же не хотел обращаться к леди Лофтон, как и к ее сыну. Между ним и леди Лофтон наметилась размолвка; в таких обстоятельствах просить о денежной помощи совершенно невозможно. У Фанни, впрочем, было предчувствие, что избавление придет со стороны Лофтонов или не придет вообще, и она бы, уж конечно, сообщила обо всем в усадьбу.
На следующее утро они позавтракали в обычный час, однако настроение у них было самое печальное. Горничная Фанни, служившая ей еще до замужества, рассказала, что слухи о происходящем достигли кухни. Стаббс, конюх, был вчера в Барчестере, и, по его словам (так сказала Мэри), все в городе только об этом и говорили.
– Не слушай никого, Мэри, – сказала миссис Робартс, а Мэри ответила:
– Да-да, мэм, конечно.
В эти дни миссис Робартс все время была в хлопотах; у нее на руках оказались шестеро детей, из которых четырех привезли почти без вещей. Сразу после завтрака она, как всегда, взялась за дело, однако двигалась по дому очень медленно, почти не могла отдавать распоряжения слугам и очень грустным голосом отвечала детям, которые вертелись вокруг нее, пытаясь понять, что случилось. Муж ее ушел в кабинет, но даже не пытался себя занять. Он сунул руки в карманы и, прислонившись к камину, невидящим взглядом уставился на стол. О том, чтобы сесть за работу, не было и речи. Только вспомнить, чем обычно занимается священник у себя в кабинете, и подумать, мог ли он приступить к такому занятию! Какой вышла бы проповедь, сочиненная в подобные минуты, с каким чувством он выписывал бы доводы из священных томов? В этом смысле ему было хуже, чем жене: ее мысли были отчасти заняты другим, а он стоял неподвижно, глядя в никуда и думая, что скажут о нем люди.
На его счастье, неопределенность длилась недолго. Примерно через полчаса после завтрака в кабинет постучал лакей – тот самый, которого он в начале неприятностей собирался уволить, но оставил из-за барчестерской пребенды.
– Прошу прощенья, ваше преподобие, но там пришли двое, – сказал лакей.
Двое! Марк прекрасно знал, кто эти люди, и все равно не мог принять известие об их приходе как нечто естественное.
– Кто они, Джон? – спросил он не потому, что хотел получить ответ, а потому, что не