– Ты что-нибудь против нее знаешь? Какую-нибудь причину, по которой она не может стать моей женой?
– Если ты имеешь в виду ее нравственность, то, конечно, нет, – ответила леди Лофтон. – Однако я могла бы сказать то же самое о великом множестве девиц, которые совершенно не годятся тебе в жены.
– Да, некоторые из них вульгарны, другие сварливы, третьи безобразны, а у кого-то из них неподобающие родственники. Я бы понял, если бы ты не хотела такую невестку. Ничто из этого не относится к мисс Робартс. Ты не можешь сказать, будто она хоть в чем-то нехороша.
Однако она – дочь врача и сестра приходского священника, в ней всего пять футов два дюйма, и она такая смуглая! Решись леди Лофтон изложить свои возражения, список был бы именно таким, но она не смела сказать этого вслух.
– Она не обладает всеми качествами, необходимыми твоей жене, – таков был ее ответ.
– Ты хочешь сказать, у нее нет денег?
– Нет, не это. Я бы очень огорчилась, если бы ты думал в первую очередь о деньгах или вообще думал о них слишком много. Конечно, случись твоей невесте быть состоятельной, деньги не стали бы для тебя лишними, но пойми, Людвиг, я ни в коем случае не советую тебе руководствоваться такими соображениями. Дело не в том, что она бедна…
– Так в чем же? За завтраком ты превозносила ее до небес.
– Если бы мне пришлось вложить все мои возражения в одно слово, я бы сказала… – И тут леди Лофтон умолкла, не в силах смотреть в нахмуренное лицо сына.
– Что бы ты сказала? – почти грубо вопросил тот.
– Не сердись на меня, Людвиг. Я думаю только о твоем счастье. К чему еще мне стремиться? – И она, подойдя ближе, поцеловала сына.
– Но скажи мне, матушка, в чем твое возражение? Что за ужасное слово выражает все пороки бедной Люси и доказывает, что она будет негодной женой?
– Людвиг, я такого не говорила, и ты это прекрасно знаешь.
– Так что за слово, матушка?
Наконец леди Лофтон выговорила:
– Она… незначительная. Она чудесная девушка, но не подходит для того высокого положения, на которое ты хочешь ее вознести.
– Незначительная!
– Да, Людвиг, я так думаю.
– В таком случае ты просто ее не знаешь. Позволь сказать, что ты говоришь о девушке, с которой, по сути, незнакома. Из всех оскорбительных эпитетов, сколько их есть в нашем языке, этот применим к ней едва ли не меньше всего.
– Я не намеревалась ее оскорбить.
– Незначительная!
– Возможно, Людвиг, ты неправильно меня понял.
– Матушка, я знаю, что такое «незначительная».
– Думаю, что она не годится для того положения, которое твоя жена должна занимать в свете.
– Я тебя понял.
– Она не сделает чести твоему дому.
– Да, понимаю. Ты хочешь женить меня на какой-нибудь гарцующей амазонке, бело-розовой исполинше моды, которая одним своим видом запугивала бы мелких людишек.
– Ой, Людвиг, теперь ты надо мной смеешься.
– Уверяю тебя, мне не до смеху. И я более прежнего убежден, что все твои возражения против мисс Робартс проистекают из незнания. Познакомившись с ней ближе, ты увидишь, что она умеет держаться не хуже любых твоих знакомых дам и не заставит мужа краснеть. У меня нет ни малейших опасений на сей счет.
– Думаю, милый, ты не…
– Думаю, матушка, что в таких делах я должен решать сам за себя. Я сделал выбор и теперь прошу тебя поехать к ней и сказать, что ты будешь рада видеть ее своей невесткой. Матушка, дорогая, признаюсь, я не буду счастлив, если ты не полюбишь мою жену.
Последние слова он произнес с нежностью, глубоко растрогавшей материнское сердце, и вышел из комнаты.
Бедная леди Лофтон, оставшись одна, дождалась, когда шаги ее сына затихнут в коридоре. Затем она поднялась к себе кабинет и приступила к обычным утренним делам, вернее, села с намерением ими заняться. Однако мысли ее были так переполнены, что она не могла взять в руку перо. Еще не так давно леди Лофтон часто говорила себе, что выберет сыну жену и полюбит избранницу всем сердцем, уступит трон новой королеве и с радостью отойдет на роль вдовствующей баронессы, чтобы жена Людвига сияла во всем великолепии. Она грезила о том дне, когда сын введет в дом новую леди Лофтон, выбранную ею из цвета английских девиц, и она сама первая склонится перед новым кумиром. Но уступить трон Люси Робартс? Сойти с престола, чтобы на него взошла пигалица из викариата? Сможет ли она с искренней материнской верой открыть сердце девчонке, которая еще несколько месяцев назад жалась в уголку ее гостиной, не смея раскрыть рот? По всему выходило, что это надо сделать, иначе ее грезы никогда не сбудутся.
Она села, пытаясь думать, возможно ли для Люси достойно воссесть на трон, поскольку все сильнее подозревала, что волю сына не сломить. Однако ее мысли невольно вернулись к Гризельде Грантли. В первой и единственной попытке воплотить свои грезы леди Лофтон избрала королевой Гризельду. Здесь ее постигло разочарование, ибо судьба предопределила Гризельде другой трон, в глазах света более высокий. Леди Лофтон сделала бы ту женой барона, однако судьба готовилась сделать ее маркизой. Стоит ли огорчаться? Действительно ли она жалеет, что Гризельда со всеми своими достоинствами войдет в семейство Хартлтоп? Леди Лофтон не очень-то легко сносила неудачи и тем не менее почти радовалась, что брачный союз Лофтон – Грантли расторгнут. Что, если бы она преуспела и награда не оправдала ее ожиданий? А леди Лофтон порой думала, что эта награда не вполне соответствовала ее прежним надеждам. Гризельда выглядела ровно той королевой, какую желала леди Лофтон, но как будет править королева, полагающаяся лишь на свою внешность? В этом смысле, вероятно, судьба распорядилась удачно. Леди Лофтон склонна была признать, что Гризельда больше подходит лорду Дубелло, чем ее сыну.
И все же… Люси в роли королевы! Неужто и впрямь подданные должны будут преклонить колени перед столь невзрачной государыней? К тому же оставалось чувство, которое в еще более высоких кругах не дозволяет принцам жениться на дочерях самых благородных своих вассалов. Те, в чьих жилах течет королевская кровь, могут сочетаться браком лишь с равными по рождению. Люси как сестра приходского священника и обитательница викариата – подданная дома Лофтонов. Допустим на время, что сама Люси может стать королевой – сумеет править, если увенчать ее короной, – как быть с ее братом-священником у трона? Не кончится ли тем, что во Фрамли вовсе не