И чувство это возникло. Ухаживания Марка Робартса были приняты благосклонно, что немудрено, поскольку он и сам отличался приятной наружностью. В ту пору викарию было лет двадцать пять, будущей миссис Робартс – года на два-три меньше. В дом викария она вошла не с пустыми руками. Фанни Морселл нельзя было назвать богатой наследницей, но все же она принесла мужу несколько тысяч фунтов. Проценты от этого капитала перечислялись в страховое общество, в котором молодой Робартс застраховал свою жизнь на крупную сумму, и еще осталось довольно, чтобы обставить дом в лучшем клерикальном вкусе и начать семейную жизнь в радости и довольстве.
Все это сделала леди Лофтон для своего протеже, и девонширский врач, сидя у камина и созерцая итог своей жизни, как многие созерцают его на склоне лет, был весьма доволен этим итогом в отношении старшего сына, преподобного Марка Робартса, викария Фрамли.
Однако мы еще почти ничего не сообщили о самом нашем герое; впрочем, возможно, о нем и не стоит говорить много. Будем надеяться, что мало-помалу на полотне проступят его черты, как внутренние, так и наружные. Сейчас довольно сказать, что он не был ни прирожденным ангелом, ни прирожденным исчадьем ада. Каким его сделало воспитание, таким он и стал. У него были большие задатки к добру и немалые – ко злу; такие, что ему нередко приходилось одолевать искушения. Близкие приложили много стараний, чтобы его испортить, однако он не был испорченным в житейском понимании слова. Ему хватало здравого смысла не мнить себя таким совершенством, каким воображала его мать. Зазнайство, пожалуй, угрожало ему меньше других пороков. Избыток самомнения сделал бы Марка менее приятным человеком, но облегчил бы ему жизненный путь. Внешне он был высокий, статный, белокурый, с высоким лбом, говорившим скорее о живости ума, чем о глубокомыслии, гладкими белыми руками и красивыми ногтями, а одеваться умел так, что никто никогда не замечал, дорогое на нем платье или дешевое, новое или старое.
Таким был Марк Робартс, когда лет в двадцать пять с небольшим женился на Фанни Морселл. Бракосочетание прошло в его собственной церкви, поскольку у мисс Морселл своего дома не было и последние три месяца она жила во Фрамли-Корте. Посаженным отцом был сэр Джордж Мередит, и леди Лофтон позаботилась, чтобы все было как положено, почти как когда выдавала замуж собственную дочь. Венчал молодых многоуважаемый друг леди Лофтон, настоятель Барчестерского собора. Приехала на свадьбу и жена настоятеля, миссис Эйрбин, хотя дорога от Барчестера до Фрамли долгая и трудная, а поезда туда не ходят. Присутствовал, разумеется, и лорд Лофтон. Многие шутили, что он непременно влюбится в какую-нибудь из четырех прелестных подружек невесты, из которых, по общему мнению, всех затмевала Бланш Робартс, вторая сестра викария.
У Марка была и еще одна сестра, самая младшая, которая в церемонии не участвовала и насчет которой никаких предсказаний не делали, поскольку ей было всего шестнадцать. Однако я ее упомяну, ибо читателю предстоит в дальнейшем с ней познакомиться. Звали ее Люси Робартс.
Затем викарий с женой отправились в свадебное путешествие, оставив души фрамлейских прихожан на попечение старого младшего священника.
В должный срок они вернулись, и по прошествии времени в должный срок родился ребенок, а затем и второй; тут-то и начинается наша история. Но прежде чем к ней приступить, разве я не могу сказать, что люди вполне справедливо поздравляли девонширского врача с таким сыном?
– Ты ведь была сегодня в усадьбе? – спросил Марк жену, усаживаясь в кресло у камина, перед тем как пойти переодеваться к обеду.
Был ноябрьский вечер, викарий только что вернулся домой, а в таких случаях соблазн промедлить очень велик. Человек волевой сразу поднимается к себе, не поддаваясь искушению согреться у камина в гостиной.
– Нет, но леди Лофтон сама сюда заглянула.
– И расхваливала Сару Томпсон?
– Да, Марк.
– И что ты сказала про Сару Томпсон?
– Почти ничего, поскольку это не мое дело, но намекнула, что ты думаешь, или, по крайней мере, я предполагаю, что ты думаешь, нам лучше взять настоящую учительницу, с образованием.
– А ее милость не согласилась?
– Не скажу, что прямо уж совсем так… хотя, наверное, скорее да.
– Я уверен, что не согласилась. Когда она что-нибудь решила, то всегда стоит на своем.
– Но, Марк, она ведь обычно предлагает только хорошее.
– Да, но, видишь ли, в этом деле она больше радеет о своей протеже, чем о школьниках.
– Скажи ей это, и, я уверена, она уступит.
Оба замолчали. Викарий, согревши лицо и руки, повернулся, чтобы повторить ту же процедуру a tergo [2].
– Марк, уже двадцать минут седьмого. Ты пойдешь переодеваться?
– Вот что я тебе скажу, Фанни. Пусть с Сарой Томпсон будет, как она хочет. Сходи к ней завтра и скажи.
– Я бы не стала уступать, Марк, если бы считала это неправильным. И она сама не стала бы такого требовать.
– Если я настою в этот раз, придется уступить в следующий, а то дело может оказаться важнее.
– Но если это неправильно, Марк?
– Я не говорил, что это неправильно. А если и неправильно, то в такой ничтожной мере, что можно и уступить. Сара Томпсон – очень достойная особа. Вопрос лишь в том, может ли она преподавать.
Молодая жена, хоть не сказала этого вслух, про себя подумала, что муж не прав. Верно, что человек иной раз вынужден мириться с несправедливостью, порой даже с очень сильной несправедливостью. Но зачем мириться с тем, что можно исправить? Зачем викарию брать для приходских детей необразованную учительницу, если можно найти образованную? В таком случае (думала про себя Фанни Робартс) она бы дала отпор леди Лофтон.
Тем не менее на следующий день Фанни поступила, как просил Марк, и сообщила помещице, что тот больше не возражает против Сары Томпсон.
– Ах, я была уверена, что он со мной согласится, как только узнает, какая она замечательная. Я знала, что нужно только объяснить, – проговорила ее милость очень довольным голосом и сразу сделалась особенно любезна; сказать по правде, леди Лофтон не любила противодействия в делах, касающихся прихода. – И, Фанни, – продолжала она ласково, – вы же никуда в субботу не собираетесь?
– Вроде бы нет.
– Тогда приходите к нам. Как вы знаете, будет Юстина, – (Юстиной звалась ее дочь, леди Мередит), – и вам с мистером Робартсом лучше будет остаться у нас до понедельника. На воскресенье мы можем предоставить ему маленькую библиотеку. Мередиты уезжают в понедельник, и Юстина огорчится, если