А у доктора было еще и четыре дочери. Две старшие уже вышли замуж, в том числе Бланш, в которую лорд Лофтон должен был влюбиться на свадьбе викария. Вместо лорда в нее влюбился девонширский сквайр, однако старому доктору пришлось дать за ней несколько тысяч фунтов. Старшая тоже покинула родительский кров не с пустыми руками. Таким образом, ко времени докторской кончины в доме оставались две дочери, из которых лишь одна, Люси, меньшая в семье, появится на страницах нашего повествования.
Марк пробыл в Эксетере десять дней; его и девонширского сквайра доктор Робартс назначил душеприказчиками. В завещании доктор выразил надежду, что сумел обеспечить большинство своих детей. Любезный сын Марк, писал доктор, ни в чем не нуждается. Когда нотариус зачитал эти слова, Марк благодарно улыбнулся, хотя сердце у него сжалось: он уже возмечтал, что скромное своевременное наследство поможет враз отделаться от злого демона Соуэрби. Дальше в завещании говорилось, что Мэри, Джерард и Бланш, благодарение Богу, тоже вполне устроены. Судя по лицу девонширского сквайра, при этих слова сердце сжалось и у него; он меньше шурина бывал в свете и не так хорошо умел скрывать чувства. Джону, заместителю личного секретаря, отец оставил тысячу фунтов, а Джейн и Люси – некоторые суммы в четырехпроцентных бумагах, способные добавить обеим прелести в глазах самых расчетливых Бенедиктов. Сверх этого оставалась лишь мебель, которую доктор просил продать, а вырученные деньги разделить между собой. Выйти должно было фунтов по шестьдесят-семьдесят на каждого – как раз на издержки, связанные с похоронами.
Все знакомые и соседи согласились, что покойный заслуживает всяческих похвал. Он и пожил хорошо, и наследством распорядился справедливо. Марк, в числе прочих, говорил так вслух и думал про себя, несмотря на легкое разочарование. А на третье утро сквайр Крауди из Кримклоттед-Холла совершенно пересилил свое горе и тоже сказал, что все правильно. Решили, что Джейн отправится с ним (у него на примете был свой брат-сквайр, которому она могла понравиться), а Люси, младшая, поедет во Фрамли. Так что через две недели после письма о болезни отца Марк вернулся домой с младшей сестрой Люси под крылом.
Все это сильно спутало его планы насчет злодейского векселя. Он не успел съездить в барчестерские банки так скоро, как собирался; затем ему пришла мысль одолжить деньги у брата Джона – разумеется, объяснив тому все обстоятельства и под процент. Однако говорить об этом в Эксетере, практически над гробом отца, не хотелось, и дело было отложено. До конца трех месяцев времени оставалось вдоволь, и Марк мог ничего не говорить Фанни, пока не найдет способ выкрутиться. Он убьет ее, снова и снова повторял себе Марк, если расскажет о долге, не сообщив сразу, что средства к погашению вот-вот появятся.
Теперь надобно сказать несколько слов о Люси Робартс. Как бы я хотел обойтись без подобных описаний! Однако Люси Робартс предстоит играть в нашей маленькой драме ведущую роль, и тем, для кого такое важно, следует кое-что узнать о ее внешности и характере. Когда мы последний раз ее упоминали, мельком, на свадьбе брата, ей было всего шестнадцать; сейчас, ко времени отцовской кончины, чуть более двух лет спустя, она приближалась к своему девятнадцатилетию. Отбросив для ясности общее слово «девушка», ибо девушка зовется девушкой и в тринадцать, и в сорок три, если прежде не выйдет замуж, мы можем сказать, что на свадьбе брата она была дитя, а сейчас, по смерти отца, стала взрослой женщиной.
Ничто, наверное, не превращает девочку во взрослую женщину так быстро, как бдения у смертного одра. До сих пор Люси почти не приходилось исполнять женских обязанностей. О денежных делах она не знала ничего, если не считать шутливой попытки выделить ей двадцать пять фунтов в год на все ее нужды; шутливой потому, что на самом деле щедрый отец ни в чем ей не отказывал. Джейн, на три года ее старше (Джон был младше Джейн, но старше Люси), вела хозяйство, то есть разливала чай и обсуждала с экономкой, что готовить на обед. Обязанностью Люси было сидеть с отцом, читать ему вечерами, когда тот отходил ко сну, подавать домашние туфли, укутывать его пледом, когда он садился в кресло. Все это исполняла девочка, но колени рядом с гробом преклонила уже взрослая женщина.
Она была пониже ростом, чем три ее сестры, признанные красавицы – похвала, которую эксетерцы, сохраняя память о старших, не желали распространять на Люси.
– Ах-ах! – говорили о ней. – Бедняжка Люси будто и не Робартс вовсе. Верно, миссис Поул?
Ибо все дочери в этой семье выросли красавицами, а все сыновья – видными мужчинами.
И миссис Поул отвечала:
– Да уж, ничего общего. Только вспомнить Бланш в ее годы! Впрочем, у нее красивые глаза, и, говорят, она самая из них умная.
И это настолько точное ее описание, что мне нечего к нему добавить. Она и впрямь не походила на Бланш. Бланш была белолицая, с длинной изящной шеей, et vera incessu patuit dea [4] – по крайней мере, в том, что касалось внешности. К тому же она славилась своим яблочным пирогом, а за полтора года владычества в Кримклоттед-Холле постигла все тайны свинины и молока и почти все, относящиеся до сидра и зеленого сыра.
Шея Люси не заслуживала доброго слова – я хочу сказать, никогда не вызывала потоков красноречия. К тому же она была смуглой и в кухонной науке не преуспела. И если с шеей и цветом лица бедняжке просто не повезло, то в недостатке кухонной премудрости она, безусловно, виновата сама. Зато какие у нее были глаза! Тут миссис Поул ничуть не погрешила против истины. Они сверкали, и далеко не всегда мягко, даже чаще не мягко, если вы были с ней мало знакомы; но, мягкий или свирепый, блеск этот всегда ослеплял. И кто мог сказать, какого цвета эти глаза? Зеленого, наверное, потому что глаза почти у всех зеленоватые; либо серого, если зеленый цвет глаз считается некрасивым. Однако изумляли они не своим цветом, а горевшим в них огнем.
Люси Робартс была брюнеткой. Смуглый оттенок ее щек бывал порой совершенно очаровательным, ресницы были длинные и мягкие, маленькие зубы, которые она так редко показывала в улыбке, сияли жемчужной белизной, а волосы – не черные, но очень темно-каштановые – отличались дивной мягкостью, даже если им недоставало длины. У Бланш