– На мой взгляд, она прехорошенькая. Я в жизни не видела таких глаз.
– Раз так, поручаю ее тебе. Ты найдешь ей мужа.
– Боюсь, это будет трудно. Вряд ли она пойдет замуж за кого угодно.
– Надеюсь. Впрочем, мне кажется, что она создана быть старой девой – тетей Люси для твоих детей до скончания века.
– Я буду только рада, если она останется с нами. Но думаю, это будет все же не очень долго. Не сомневаюсь, что ей трудно угодить, но будь я мужчиной, я бы влюбилась в нее с первого взгляда. Ты когда-нибудь видел, какие у нее зубки, Марк?
– Не помню. Наверное, не видел.
– Ты вообще не замечаешь, есть ли у людей зубы.
– Ни у кого, кроме тебя, милая; твои зубки я помню и люблю каждый в отдельности.
– Ты дурачок.
– Да, и очень сонный, так что с твоего позволения отправлюсь на боковую.
И больше они в тот день красоту Люси не обсуждали.
В первые два дня миссис Робартс не знала, как подступиться к новому члену семьи. Люси не спешила раскрывать ей душу; она была из тех немногих, кто рад жить сам по себе и не стремится окружить себя внешним вниманием. Для обычных умов такое невозможно. Человек, которому чрезвычайно важен собственный обед, и мысли не допускает, что другим это безразлично. Детские одежки для молодой дамы, столовое белье для пожилой так интересны, что она убеждена – все будут счастливы полюбоваться ее сокровищами. Я, впрочем, не вижу тут беды. Эта людская склонность дает пищу каким-никаким разговорам и даже рождает своего рода близость. Миссис Джонс смотрит бельевой комод миссис Уайт в надежде, что миссис Уайт отплатит ей тем же. Из кувшина можно налить лишь то, что в него налито. Большинство из нас умеет говорить только о себе либо о тех, кем мы себя окружили. Я не согласен с теми, кто желал бы уничтожить любые пустые разговоры. Сам я охотно взгляну на бельевой комод миссис Джонс и никогда не упущу случая в подробностях описать ей свой обед.
Люси Робартс была лишена этого дара. Она вступила в дом невестки как чужая и вполне довольствовалась тем, что у нее есть свой уголок в гостиной и место за столом. Она как будто совсем не нуждалась ни в соболезнованиях, ни в задушевных разговорах. Я не хочу сказать, будто Люси была мрачна, или не отзывалась, когда с ней заговаривали, или не обращала внимания на детей, однако она не излила Фанни всех своих надежд и горестей в первый же день, как сделала бы сама Фанни.
Миссис Робартс была, как говорится, натурой открытой. Когда она обиделась на леди Лофтон, то ясно это показала, а поскольку с тех пор ее восхищение леди Лофтон выросло, она показывала и его. Когда она бывала в чем-то недовольна мужем, то не умела скрыть недовольства, даже если воображала, будто ей это удалось; точно так же она не сумела бы скрыть переполнявшую ее горячую женскую любовь. Входя в комнату под руку с мужем, она словно бы объявляла присутствующим, что он тут лучше всех. Ей, такой открытой, было грустно и даже немного обидно, что Люси не спешит разделить с ней свои печали.
– Она такая тихая, – сказала Фанни мужу.
– Она от рождения такая, – ответил Марк. – Мы всё крушили, а она в своей жизни чашки не разбила.
– Лучше бы она что-нибудь сейчас разбила, – заметила Фанни. – Тогда нам по крайней мере нашлось бы о чем поговорить.
Однако она не стала из-за этого меньше любить золовку, а, возможно, в душе даже прониклась к ней уважением за качества, которых сама была лишена.
Через два дня пришла с визитом леди Лофтон; можно не сомневаться, что Фанни уже много рассказала о ней золовке. В деревне помещики оказывают такое влияние на весь склад жизни, что не говорить о них невозможно. Миссис Робартс выросла практически под крылом вдовой леди и, конечно, считала ту достойным предметом для разговора. Пусть никто не сочтет миссис Робартс подхалимкой и низкопоклонницей. Тот, у кого возникли подобные мысли, ровным счетом ничего не смыслит в человеческой натуре.
Пришла леди Лофтон, и Люси словно язык проглотила. Фанни, особенно озабоченная тем, чтобы Люси с первого раза произвела на ее милость приятное впечатление, всячески старалась свести их между собой, но лучше бы она этого не делала. Впрочем, леди Лофтон хватило женской мудрости не сделать из молчания Люси ложных заключений.
– И когда вы придете к нам обедать? – спросила она, нарочито обращаясь к Фанни.
– Когда скажете. Вы же знаете, у нас тут нет особых светских обязанностей.
– Тогда до вторника, мисс Робартс? Никого вам незнакомого не будет, кроме моего сына; вы можете не считать это официальным визитом. Фанни вам расскажет, что пойти во Фрамли-Корт – все равно что перейти из одной комнаты в другую внутри викариата. Правда, Фанни?
Фанни рассмеялась и ответила, что они и впрямь так часто бывают во Фрамли-Корте, что относятся к этим визитам без подобающей серьезности.
– Мы здесь одна счастливая семья, мисс Робартс, и будем рады включить в нее и вас.
Люси улыбнулась самой лучезарной улыбкой, но слов, которые она пробормотала, никто не расслышал. Впрочем, было ясно, что обедать во Фрамли-Корте она пока не готова.
– Леди Лофтон чрезвычайно добра, – сказала она Фанни, – но еще слишком мало времени прошло… и… я буду очень рада, если вы пойдете без меня.
Но поскольку визит затевался нарочно ради нее, обед отложили на короткий срок – sine die [5].
Глава XI. Гризельда Грантли
С лордом Лофтоном Люси познакомилась только месяц спустя, да и то случайно. Все это время леди Лофтон часто бывала в викариате и до определенной степени узнала Люси, но та до сих пор не набралась духу принять приглашение в усадьбу. Мистер Робартс и его жена, по обыкновению, наведывались туда раза два-три в неделю, но пугающий Люси день ее визита еще не наступил.
Она видела лорда Лофтона в церкви, но это едва ли можно было считать знакомством. Впрочем, в один прекрасный день – вернее сказать, вечер, потому что уже смеркалось, – молодой лорд нагнал ее и миссис Робартс на дороге к викариату. На плече у него было ружье, рядом бежали три пойнтера, а чуть позади следовал егерь.
– Добрый день, миссис Робартс, – сказал лорд Лофтон, еще толком их не нагнав. – Я уже полмили за вами гонюсь. Не думал, что дамы