Он протянул Люси руку, а когда она подала ему свою, пожал ее совершенно как старый друг. И впрямь, Люси казалось, будто они знакомы сто лет. На минуту-две она позабыла, что он лорд и чужой человек, забыла свою всегдашнюю настороженность. Лорд Лофтон говорил так, словно и впрямь хочет познакомиться с нею поближе, и Люси неосознанно поддалась на лесть. На самом же деле лорд Лофтон не особо об этом думал, просто ему, как любому молодому человеку, нравились ясные девичьи глазки. Впрочем, уже смеркалось, так что глаз Люси он почти и не видел.
– Что ж, Люси, надеюсь, тебе понравился твой провожатый, – сказала миссис Робартс, когда все трое перед ужином сидели в гостиной у камина.
– Да, он был довольно любезен, – ответила Люси.
– Не слишком большой комплимент его милости.
– Я и не собиралась говорить комплименты, Фанни.
– Люси у нас слишком прямодушна, чтобы говорить комплименты, – сказал Марк.
– Я всего лишь хотела сказать, что мне трудно судить, ведь я пробыла с лордом Лофтоном всего десять минут.
– Ах, но многие девушки отдали бы оба глаза ради десяти минут в обществе лорда Лофтона. Ты и не знаешь, как высоко его ценят. Он, если захочет, сумеет обворожить даму в три счета.
– Может быть, сейчас ему этого не захотелось, – ответила притворщица Люси.
– Бедная Люси, – сказал ее брат. – Он пришел посмотреть плечо Понто и, боюсь, думал больше о собаке, чем о тебе.
– Скорее всего, – ответила Люси, и все пошли ужинать.
Она и впрямь говорила неискренне, поскольку, переодеваясь, сказала себе, что лорд Лофтон был очень, очень мил. Впрочем, девушкам дозволено притворство, когда обсуждают молодого джентльмена.
Вскоре Люси все-таки пообедала во Фрамли-Корте. Капитан Кулпеппер все еще гостил в усадьбе, несмотря на свой преступный визит в Гатерумский замок. Присутствовал также священник из окрестностей Барчестера с женой и дочерью – архидьякон Грантли, которого мы упоминали ранее и которого в епархии знали не меньше, чем епископа, а уважали многие куда больше.
Мисс Грантли была чуть старше Люси Робартс и в обществе тоже предпочитала молчать. Она, безусловно, была красавица, но, быть может, уж слишком походила на античную статую. Белый высокий лоб мог показаться чересчур мраморным на взгляд тех, кто предпочитает плоть и кровь. Большие, изящной формы глаза редко выказывали чувство. Она и впрямь была само бесстрастие. Нос, почти греческий, пусть и не составлял со лбом единую линию, был настолько близок к этому идеалу, что мог считаться классическим. Рот тоже был безупречен – по крайней мере, так говорили художники и ценители красоты, хотя я всегда находил ее губы чересчур тонкими. Впрочем, прелесть щек, подбородка и овала лица никто бы отрицать не посмел. Светлые волосы всегда были тщательно уложены, однако им не хватало пышности, так подчеркивающей женское очарование. Она была высока, стройна и очень грациозна, но многие считали, что ей не помешала бы чуточка живости и непосредственности. Говорили, что она излишне степенна для своих лет и ничем не может украсить общество, кроме внешнего очарования.
Тем не менее она считалась первой барчестерской красавицей, и джентльмены из соседних графств проезжали много миль по дурным дорогам ради одной лишь надежды с нею потанцевать. Каковы бы ни были ее изъяны, она, по крайней мере, составила себе громкую известность. Прошлой весной мисс Грантли два месяца провела в Лондоне, где произвела фурор; поговаривали, что лорд Дубелло, старший сын леди Хартлтоп, совершенно ею пленился.
Легко представить, что архидьякон гордился ею, и миссис Грантли тоже, быть может, гордилась красотой дочери сильнее, чем столь превосходной женщине пристало гордиться таким качеством. Гризельда – так ее звали – была единственной дочерью; сестра ее умерла в детстве. Из братьев выжили двое, один пошел по церковной стезе, другой по военной. Вот и вся семья архидьякона; а он был очень богат. Отец его долгие годы занимал барчестерскую кафедру в самые благодатные для барчестерских епископов времена, и архидьякон унаследовал все его состояние. Никто не сомневался, что мисс Грантли – богатая невеста. Миссис Грантли говорила, что не спешит устроить судьбу дочери: обычные девушки просто выходят замуж, но те, кто поистине что-то значит, устраивают свою судьбу – и это только добавляло ей ценности. Некоторые матери сами сбивают цену своему товару, слишком явно торопясь сбыть его с рук.
Впрочем, чтобы сказать правду сразу и открыто – добродетель, которую не слишком высоко ценят в романисте, – мисс Грантли была уже просватана. Не то чтобы сама Гризельда об этом знала или трижды счастливый молодой джентльмен ведал об уготованном ему счастии; даже дьякону еще ничего не сказали. Однако миссис Грантли и леди Лофтон на многих тайных совещаниях все порешили и скрепили подписью и печатью. Не подписью на бумаге и не восковой печатью, как скрепляют договоры короли и дипломаты, легко свои договоры нарушающие; их договор, подписанный немногими произнесенными словами и припечатанный неким особым рукопожатием, был для обеих сторон прочен и нерушим. И по условиям договора Гризельда Грантли должна была стать леди Лофтон.
Сама леди Лофтон была до сих пор удачлива в своих матримониальных начинаниях. Она выбрала сэра Джорджа для дочери, и сэр Джордж не обманул ее надежд. Она выбрала Фанни Монселл для мистера Робартса, и Фанни Монселл даже не подумала взбунтоваться. Успех закрепил ее уверенность в себе, и она была практически убеждена, что Людвиг влюбится в Гризельду.
Лучшей партии для сына она не могла бы и пожелать. Я уже говорил, что леди Лофтон была доброй прихожанкой англиканской церкви, и архидьякон Грантли принадлежал как раз к той ветви церкви, которую она почитала. К тому же Грантли были хорошего рода – не знатного, но нельзя же хотеть всего. Леди Лофтон всегда была умеренна в своих желаниях, а потому могла рассчитывать на их осуществление. Она желала сыну красивую жену; желала ради него, чтобы тот мог гордиться женой, и потому что мужчины любят смотреть на красоту. Однако она боялась чересчур яркой красоты, томных женских прелестей, расставляющих силки всему свету, ямочек на щеках, смеющихся глаз, пышных губ, заманчивых улыбок и шепотков. Что, если сын введет в дом такую вертлявую, бойкую на язык, размалеванную дочь Евы? Разве не погаснет радость ее жизни, пусть бы даже в жилах этой праматериной дщери текла кровь двенадцати поколений британских пэров?
Да и деньги Гризельды помехой не станут. Леди Лофтон, при всех ее высоких понятиях, была не лишена практичности.