Я его уже встречал, и не однажды, а десятки и сотни раз. Он был знаком мне так же, как мой собственный почерк. Когда я неожиданно увидел его сейчас, мне показалось, будто где-то совсем рядом, быть может за моей спиной, стоит близкий и любимый человек, смотрит на меня и ждет, чтобы я его узнал. Я повернулся. Вблизи никого не было. Только по залам, стараясь не шуметь, чуть ли не на цыпочках, стайками двигались сотни ребят; детей сопровождали учителя, некоторые из них были уже пожилые, с седыми волосами. И вдруг меня словно осенило: я почувствовал огромную радость. Вспомнил… Конечно же, это он! Его почерк. И, всмотревшись в вереницу подписей, я увидел те же удлиненные буквы с нажимом и знакомое имя: «Думи́тру Мироне́ску, учитель».
Мой школьный учитель!
* * *
Он вошел в наш класс осенью 1945 года. Был он в военной шинели, наброшенной на плечи, высокий, статный, но худой и бледный, с большим лбом и лихорадочно горевшими глазами. Сперва он повернулся лицом к доске. Я, как всегда, записал на ней главных озорников. Их фамилии, выведенные моим корявым, крупным почерком, с множеством ошибок, заняли почти всю классную доску:
Анастасе пралил чирнила на скамиу.
Испас дразница, смишит и обзываит ребят.
Флоря аткрываит акошко и делаит сквазняк…
Новый учитель внимательно все прочел, покачал головой и повернулся к классу.
— Кто писал это? — спросил он ласковым, тихим голосом.
Я гордо поднялся из-за парты.
— Это я написал! Староста класса. Они — самые непослушные и…
— Плохо!
В классе поднялся невообразимый шум. Проштрафившиеся кричали, вскакивали с мест, тянули вверх руки.
— У него зуб на меня!
— Он сам во всем виноват!
— А почему он не записал Во́йку?
— Я вам все расскажу!
— Поручите мне записывать непослушных!
— Нет, мне!
— Мне, мне, мне!
Учитель поднял руку, и шум утих. Потом он снова едва слышно сказал:
— Плохо!
Он подошел ко мне, погладил по голове и тихо вымолвил:
— Сотри, пожалуйста, с доски.
Затем он прошелся между рядами парт, полистал несколько тетрадей, повернулся лицом к классу и в третий раз громко произнес:
— Плохо! Еще совсем недавно была война, ребята. Вы учились тогда кое-как. Но теперь вам надо будет работать серьезно, добросовестно, не жалея сил. Возьмите тетради и запишите первый урок.
Пока все мы рылись в партах и в ранцах, он сбросил с плеч шинель и подошел к доске. И тут — я запомнил этот миг навсегда — у меня, как и у всех моих товарищей, перехватило дыхание, точно чья-то рука сжала нам горло. Шелест тетрадей прекратился. Мы ошеломленно смотрели, как он пишет на доске: медленно, с трудом выводил он неровные, продолговатые буквы, слово за словом, строчку за строчкой. У нашего нового учителя не было правой руки. Он потерял ее на фронте в боях с фашистами. Писал он левой рукой…
Прошло немало времени, прежде чем он снова повернулся лицом к нам; он был бледен, и на лбу его выступили капли пота. Дрожащим, чуть слышным голосом он сказал:
— Обещаю вам, что в следующий раз я напишу красивее!
Зимой учитель уже писал на доске быстро. Просматривая наши тетради, исправляя красным карандашом букву за буквой, он каждый раз писал в конце страницы несколько слов: «Пиши внимательнее», или «Пиши аккуратнее», а иногда так: «Хорошо, я доволен тобой». Мы сравнивали наш почерк с его почерком: удлиненные с наклоном и легким нажимом буквы, казалось, были срисованы из букваря… Нам становилось стыдно, и, нахмурившись, мы молча давали себе слово научиться писать точь-в-точь как он… Сами того не замечая, мы невольно стали подражать его почерку. Почти все мы теперь писали с наклоном влево, и чаще всего буквы у нас выходили некрасивые, кривые, налезали одна на другую. На следующий день мы с грустью видели в конце страницы ту же старательно выведенную красным карандашом надпись: «Пиши аккуратнее», или «Пиши внимательнее».
И все мы недоумевали, как это ему удается писать так быстро и красиво левой рукой?
И вот однажды зимой мы узнали его тайну.
— Хотите, я вам что-то покажу? — спросил как-то наш товарищ по классу, сын школьной уборщицы. — Рты разинете от удивления. Приходите завтра в школу пораньше.
Мы так и сделали. Пришли еще до рассвета. Во всей школе было освещено одно-единственное окошко — нашего класса. Мы сгрудились перед ним и заглянули внутрь. Наш учитель стоял перед доской без кителя и писал. Писал медленно, старательно, выводя букву за буквой… Исписал всю доску, отступил на несколько шагов, окинул оценивающим взглядом написанное. Тогда и мы увидели доску. Там не было ни одного связного предложения, ни одного целого слова. Сверху донизу она была исписана только одной буквой — «а» строчной и «А» прописной.
Учитель снова подошел к доске и тщательно вытер ее. Потом опять стал писать, все быстрее и быстрее. А когда закончил, чуть отошел назад, покачал головой, и мы услышали, как в пустом классе прозвучало только одно слово: «Плохо!»
Он взял губку, торопливо стер все написанное и снова принялся писать «а» строчное и «А» прописное.
…С того дня слова «Пиши внимательнее» и «Пиши аккуратнее» никогда не появлялись в тетрадях учеников четвертого класса…
* * *
За моей спиной уже ждало несколько посетителей музея. Я еще раз посмотрел на страницу, исписанную наклонным почерком моего учителя, на две колонки с подписями его нынешних учеников — почти все фамилии были написаны с небольшим наклоном влево, с нажимом, чуть удлиненными буквами. Потом, обрадованный и взволнованный этой неожиданной встречей, я тоже подписался под фамилией моего учителя и, к недоумению окружающих, добавил такими же удлиненными буквами с нажимом: «Ученик».
Мирча Сынтимбряну. Монеты
В конце минувшей осени я побывал в одном пионерском отряде. Ребята как раз возвратились с экскурсии. В течение получаса комната пионеров гудела веселым, молодым гомоном. Если бы кому-нибудь пришла тогда мысль записать все их рассказы на магнитофонную ленту, они могли бы занять почетное место в любой фонотеке, как дополнение к книге «Тысяча и одна ночь».
В общем гуле я различил и голоса тех двух ребят, о которых шла речь в письме, полученном мною спустя